— Сделайте это, — сказал Кэл. — Я хочу увидеть её как можно скорее.

— Я тоже хочу её увидеть, — сказала Руфь, и в этих словах была искренность, которую трудно было заподозрить в притворстве — несмотря на все её расчёты, несмотря на годы практичности, она была матерью, и три года, проведённые в уверенности, что её единственный ребёнок мёртв, оставили в ней рану, которая, кажется, начала затягиваться только сейчас.

Доббс кивнул.

— Я пришлю весточку, как только что-то узнаю, — сказал он, поднимаясь. — Это может быть вопрос дней.

Когда детектив вышел, Кэл остался стоять у окна, и на лице его постепенно проступило выражение, которого Руфь не видела у него уже давно, — что-то похожее на оживление, на возвращение того уверенного, почти хищного спокойствия, которое было у него до всех неудач последних двух лет. Он думал, не о девушке, которую когда-то хотел сделать своей женой. Он думал о синем камне в сто двенадцать карат, который теперь, спустя два с половиной года скитаний по дну его памяти, наконец обрёл реальные координаты — улицу, дом, этаж. — Он повернулся к Руфи, и в его взгляде была твёрдость, которой она не видела с тех самых дней до катастрофы.

— Дела наконец пойдут на лад, Руфь. Помяните моё слово.

Известие пришло через девять дней, в воскресенье утром, когда зимнее солнце заливало особняк на Пятьдесят восьмой улице непривычно ярким, почти весенним светом. Записка от Доббса была короткой: его человек видел, как мисс Доусон вышла из своего дома около десяти утра и направилась в сторону Вашингтон-сквер, где у неё, судя по всему, была назначена встреча с тем самым молодым мужчиной — следить за ней по выходным дням стало уже привычным занятием для человека, нанятого Доббсом, и он знал её маршруты почти наизусть. Если Кэл желает увидеть её немедленно, лучшего момента не найти. Кэл прочитал записку дважды, потом позвал Харрисона и велел подать экипаж — срочно, немедленно, без четверти час он хотел быть на Вашингтон-сквер. Руфь, узнав об этом, спустилась в холл уже одетая для выхода — в тёмно-синем пальто, с тщательно собранными волосами, с тем взволнованным выражением лица, которое не нужно было разучивать заранее, потому что оно было настоящим. Вашингтон-сквер в это февральское утро жил своей обычной воскресной жизнью: студенты и художники из соседних кварталов сидели на скамейках, несмотря на холод, кутаясь в шарфы; нянечки катали детские коляски вдоль расчищенных дорожек; голуби деловито перебегали от одной кучи рассыпанных хлебных крошек к другой. Над всем этим возвышалась белая Триумфальная арка — массивная, строгая, с барельефами Вашингтона, отстроенная заново в камне всего двадцать с небольшим лет назад, и в её тени, у самого подножия, на лавке у фонтана, сидели двое. Роза была в своём сером пальто, том самом, что она носила уже несколько лет, с шарфом, который сама себе связала зимой тысяча девятьсот тринадцатого года из остатков шерстяной нитки. Джек сидел рядом с ней, без шапки, его светлые волосы трепал лёгкий ветер, и в руках у него был блокнот для набросков — он рисовал что-то, пока они разговаривали, изредка поднимая взгляд на собеседницу, потом снова возвращаясь к бумаге.