это было бы слишком.На следующее утро она проснулась в половине восьмого. Лежала и смотрела в потолок. В доме было тихо — Кэл уже ушёл по делам, Харрисон где-то двигался в нижних комнатах. Через окно была видна часть серого октябрьского неба.Мысль про галерею Абрамовича, на Бауэри— не давала ей покоя. Руфь встала. Оделась — тщательно, в хорошее серо-синее платье и тёмное пальто. Причесалась. Посмотрела на себя в зеркало. Она сказала сама себе — и это было правдой — что едет просто посмотреть галерею. Потому что любит живопись. Потому что в последнее время редко выходила куда-то кроме визитов. Потому что Роза в своё время любила ходить в галереи, и это будет просто... данью памяти. Способом побыть с ней — мысленно, хоть как-то. Именно так она это и назовёт, если кто-то спросит.Она спустилась вниз, сказала Харрисону, что едет по делам, взяла экипаж и назвала адрес. Бауэри-стрит встретила её запахом — острым, живым, совсем не похожим на запах Пятьдесят восьмой. Галерея нашлась без труда — вывеска была небольшой, деревянной, с крупными буквами: “Галерея Абрамовича. Живопись и графика”. Руфь вошла внутрь.Колокольчик над дверью тихо звякнул. В небольшом зале пахло льняным маслом и старым деревом. Стены были увешаны работами — разными, на первый взгляд без системы: пейзажи соседствовали с портретами, городские сцены — с натюрмортами. За прилавком появился пожилой человек в очках — сутулый, с седой бородой и внимательными глазами, которые смотрели из-под очков с той смесью профессионального интереса и простого человеческого любопытства, которая бывает у людей, проведших всю жизнь среди посетителей самого разного рода.— Доброе утро, — сказал он. — Чем могу помочь?— Доброе утро, — ответила Руфь. — Я просто хочу посмотреть галерею.— Конечно, — сказал Абрамович. — Смотреть — это и есть главное.Руфь прошлась по залу. Останавливалась, смотрела. Несколько работ привлекли её внимание — живые, неспокойные, с тем качеством присутствия, которое она уже заметила в портрете Стюартов. Городские сцены — рынок, улица, строительные рабочие над городом. Маленькая девочка в красном с монетой в руке. Она остановилась надолго у этой последней.Что-то в ней было такое, что не давало отойти сразу. Девочка была нарисована так, что сразу понималось: художник её любит. Не в сентиментальном смысле — а в том смысле, в каком любят всё настоящее: с вниманием, с уважением, с желанием сохранить именно таким, какое есть.— Это хорошая работа, — сказала Руфь, обращаясь в пространство, не ожидая ответа.—