В прихожей я зажег свет, стащил ботинки и носки заодно, и прошел в спальню. Спать как то не хотелось, и я решил переодеться в домашние трикотажные спортивные штаны, и полосатую тенниску. Что бы потом сварить кофе и почитать журнал ' Военная Мысль', который я нагло спер с работы.

Но всю эту благость мгновенно разрушило чувство опасности, вдруг взвывшее изо всех сил, стоило мне лишь войти в спальню. Я отсупил из освещенного дверного проема, и прижался спиной к стене, вглядываясь в темень комнаты.

Потом я выдохнул, сообразив что меня напугал едва уловимый аромат духов. А потом увидел, что на моей кровати кто-то спит. Хотя и так ясно, кто это тут так нагло спит!

Я прошел и уселся на кровать. Она проснулась, повернулась лицом ко мне, и потянулась:

— Ты меня забыл — утверждающе.

Я хмыкнул про себя. Забудешь такую. Вспышка медово-медного, откидываемого назад локона. Выстрел темных, почти черных глаз из под бровей. Бац- в упор, и мозги вылетают нафиг. И еще самые нежные губы, умеющие вмиг стать упругими и твердыми. И ощущение собственной громадности и всесилия, когда в руках такая тонкая и хрупкая — она. И чувство, что исчезает тоскливая и тянущая пустота, словно какой-то неведомый пазл, взял и сложился.

Но я и не подумал сказать, что вообще то, все время лишь о ней и думал:

— Ты как здесь оказалась?

— Меня дворник пустил, я сказала, что переезжаю к тебе.

— Переезжаешь? И вещи привезла?

— Я привезла гитару. Будешь мне петь блюзы.

— Слушай, ты вкурсе, что наглецов рано или поздно бьют?

— Прости, Боб, я такая дура.

— Не говори так. Хотя, можешь еще раз сказать…

В процессе этой содержательной беседы, я стягивал с себя брюки, а она уселась, расстегнула мне рубашку и принялась ее с меня стаскивать, покусывая в шею. А дальше мы как то потерялись из пространства и реальности.

Много позже, проваливаясь в сон, я понял, что рядом с Сашкой, из меня напрочь вылетело все гнетущее после Хамовников напряжение….

Я позорно проспал. Привыкнув вставать в пять сорок пять в казарме, я и здесь придерживался этого правила. Но сегодня меня разбудил шум на кухне, точнее, ревел примус. На часах, на полочке напротив, было начало девятого. Я вскочил, и как был, в чем мать родила, заявился на кухню.

Александра Илларионовна, демонстрировала высший аристократический шик. То есть босиком, в моей рубашке, жарила яишницу на примусе. Обернувшись на мое появление, изучив меня взглядом, задержав его на ээээ… в общем, лишь ненадолго его задержав, она скомандовала:

— Умываться, и завтракать! Быстро, я опаздываю на работу.