Библиотека оказалась единственным местом, где я чувствовала себя более-менее сносно — там пахло старыми книгами и деревом, там можно было спрятаться в глубоком кресле у окна и сделать вид, что ты не в клетке, а просто читаешь в уютном уголке чужого дома. Книг было много — тысячи, на разных языках, в красивых переплетах с золотым тиснением, в простых картонных обложках, в коже и бархате. Классика, история, философия, несколько полок с детективами, отдельный стеллаж с искусствоведческими альбомами. Я выбрала «Анну Каренину» — читала когда-то в школе, но почти ничего не помнила, кроме общей канвы и финала, от которого в тринадцать лет хотелось плакать, — и устроилась в кресле, поджав под себя ноги и укрывшись пледом, который нашла тут же, на соседнем стуле.

Чтение не шло совершенно.

Строчки плыли перед глазами, складываясь в бессмысленные комбинации букв, смысл ускользал, утекал сквозь пальцы, как вода. Мысли постоянно возвращались к одному и тому же — к нему. Где он сейчас, в этом ли огромном доме? Что делает? Вспоминает ли вообще о моем существовании или я для него действительно просто дорогая безделушка, которую поставили на полку и забыли?

Последний вопрос вызывал приступ злости на саму себя, такой сильной, что хотелось стукнуть кулаком по подлокотнику кресла. Какая, в сущности, разница, думает он обо мне или нет? Он враг, тюремщик. Человек, который ворвался в мою жизнь и разрушил все, что я с таким трудом выстраивала. Я должна его ненавидеть, презирать, мечтать о побеге и возмездии, а не гадать, о чем он думает в своем кабинете на третьем этаже.

Дамир Волков словно забыл о моем существовании — во всяком случае, именно такую картину он старательно создавал. Мария, которую я осторожно расспрашивала за обедом, рассказывала, что он уезжает рано утром, когда я еще сплю, и возвращается поздно вечером, когда я уже сижу в своей комнате или в библиотеке. Иногда я слышала его шаги в коридоре — тяжелые, уверенные, с четким ритмом, которые невозможно было спутать ни с чьими другими, — но он никогда не останавливался у моей двери, никогда не стучал, не интересовался, как у меня дела.

Я злилась. Потом я была благодарна ему за это игнорирование. Потом я снова злилась, потому что его равнодушие задевало сильнее, чем любое проявление власти.

К середине недели одиночество стало совершенно невыносимым — оно давило на плечи физически, как тяжелый груз, от которого невозможно избавиться.

— Мария, — спросила я за обедом в четверг, когда она принесла мне тарелку ароматного супа и салат с креветками, — а чем тут вообще можно заняться? Ну, кроме чтения и прогулок по саду, который я уже изучила вдоль и поперек?