— Ты говорил, что я твоя вещь, — сказала я, глядя ему в глаза. — Что я принадлежу тебе.

– Говорил.

— А может, ты просто меня хочешь, но боишься признаться в этом, запятнав свою святую скорбь по бывшей?

Он накрыл мой рот ладонью, прижимая к дивану, и я почувствовала, как его пальцы дрожат.

— Заткнись, — прорычал он. — Заткнись, сука. Ты не знаешь, что говоришь.

— Сам заткнись, мудак, — прохрипела я, высвобождаясь. — Ты трус, Дамир. Прячешься в этом доме, как в могиле, боишься жить, боишься чувствовать, боишься...

Он врезался в мои губы, чтобы заткнуть, и это было грубо, больно, с привкусом крови, уже не только моей, но и его. Я вцепилась ногтями в его спину, вжимаясь в него, чувствуя, как его дыхание совсем сбивается, как пуговицы рубашки врезаются мне в грудь.

Он отстранился, рванул остатки моего белья, и кружево улетело в сторону. Окинул меня тяжёлым взглядом.

– Красивая, блять, – усмехнулся, но глаза остались серьезными. Сжал челюсти. Расстегнул штаны, освобождая себя, и сердце ухнуло куда-то вниз, но я не отвела взгляда.

Он вошел резко, одним слитным движением, и я вскрикнула от боли, от наполненности – и замер, вжимая в себя, вцепившись в мои бедра.

Он двигался грубо, жестко, лихорадочно сдавливая, кусая. Дыхание сбилось, стало рваным, и каждый выдох обжигал мою шею.

— Ты моя, — прорычал он, и его голос сорвался на хрип. — Моя, сука. Запомни это.

— Тогда и ты мой, — прошипела в ответ, – запомни, ублюдок!

Он выругался сквозь зубы, схватил меня за бедра, перевернул на живот, вжимая лицом в кожаную обивку. Я зарычала, попыталась вырваться, но он держал крепко, одной рукой прижимая к дивану, коленями расталкивая мои ноги.

Вдруг замер. И медленно провел ладонью по моей спине, от лопаток до поясницы, и от этого прикосновения меня затрясло.

— Дура, — сказал он, и голос его стал тихим, почти ласковым. — Такая дура.

Вошел снова, медленно, глубоко, и я застонала, уткнувшись лицом в обивку дивана. Он двигался теперь иначе, будто хотел запомнить каждое движение, каждую секунду, каждый звук, который я издавала. Я чувствовала, как он сжимает мои бедра, как шепчет что-то неразборчивое, как коротко, хрипло стонет. Как содрогается, сжав меня до хруста . И я приняла это, последовав за ним.

Через некоторое время он отстранился, сел на край дивана. Я смотрела на его спину, не имея ни малейшего желания шевелиться и молчала.

Он долго сидел, не двигаясь, потом встал, подошел к шкафу, достал плед. Накрыл меня, не глядя.

— Одежда порвана, — сказал он. — Посиди здесь, я принесу что-нибудь.

Он вышел, а я осталась лежать, глядя в потолок, на котором играли тени от настольной лампы. Через несколько минут он вернулся с моим новым халатом. Протянул мне, отвернулся.