Позже, вернувшись в комнату, я обнаружила на столе две коробки. Подошла, провела пальцем по гладкой поверхности. Логотип был тот самый, с ценником, на который мне всегда даже смотреть было больно. Во второй коробке оказались наушники — матово-черные, с мягкими амбушюрами, то, что я и хотела.

Самый дорогой ноутбук, который я когда-либо держала в руках, и наушники, о которых можно только мечтать.

Я села на край кровати, надела наушники, и мир снаружи исчез в одну секунду. Открыла приложение, пальцы замерли над клавиатурой. Я не знала, что хочу слушать. Набрала в поиске группу, которую любила давно, когда всё было просто и понятно. Нашла тот самый альбом, нажала на первую композицию.

Гитарный перебор ударил по барабанным перепонкам, и я замерла. Я забыла, как это. Не мелодию — я помнила каждую ноту, каждый переход, каждое соло. Я забыла ощущение. Как звук заполняет целиком, не оставляя места ни для мыслей, ни для страхов, ни для той тяжести, которая живет под ребрами и напоминает о себе каждую минуту. Закрыла глаза и откинулась на подушки.

Второй трек был медленнее, с долгим вступлением, и я вспомнила, как сидела на подоконнике в своей комнате, смотрела на питерский двор-колодец и слушала музыку часами, пока отец не возвращался с работы.

Потом был он. Бывший. Я перестала слушать музыку, когда поняла, что не могу с ней расслабиться, что любимые песни уже не приносят облегчения — только напоминают о том, какой беззаботной я была раньше.

После случившегося я не возвращалась к музыке. Страх, с которым я жила, не располагал к чувственным, эмоциональным удовольствиям. Я жила в тишине, потому что тишина казалась безопасной. В ней не было сюрпризов, не было резких звуков, от которых дергаешься и сжимаешься в комок. Я привыкла к тишине. И почти забыла, что может быть иначе.

Четвертый трек сменился пятым, потом шестым. Я лежала на кровати, смотрела в потолок. Вспоминалось, как в шестнадцать засыпала под этот альбом, потому что боялась темноты после маминой смерти. Как в восемнадцать прыгала под него на кухне, когда оставалась одна, и соседка снизу стучала по батарее.

Голос в наушниках затих, началась следующая композиция, медленная, с долгим фортепианным вступлением. Я закрыла глаза и представила, что сижу на подоконнике в своей старой комнате, за окном — питерский двор, серый и промозглый, а внутри — тепло, потому что есть музыка, и есть я, и мне не нужно ничего больше. Я не знала, вернется ли это чувство завтра или послезавтра, но сейчас, в эту минуту, оно было здесь, и я не хотела его отпускать.