Отменный фехтовальщик, один из лучших, как говорят о нём, я это почувствовал с первых же мгновений. Сразу же поразил остриём сабли левую руку, я ощутил достаточно заметный удар, но рукав рубашки защитил, потом ещё дважды красиво и виртуозно рубанул по плечу и тут же чиркнул остриём по животу, а я всё размахивал мечом. Но всё то, чему научили Равенсвуд и Горчаков применить никак не удается, несмотря на мою скорость.
Всякий раз после попадания он отпрыгивал и с хищной улыбкой смотрел в ожидании ручьев крови, наконец, вроде бы начал о чём-то догадываться, теперь метил в голову.
Так защищать вроде бы нужно меньший участок, но на этот раз меня тряхнуло. От сильного удара острой саблей мой череп не защитит, не защитит.
В какой-то момент я отшатнулся от просвистевшего перед носом острия сабли, споткнулся и упал навзничь. Глебов торжествующе вскрикнул и прыгнул красиво и мощно, намереваясь приземлиться обеими ногами на мою грудь.
Время как будто замедлилось ещё больше. Чуть не разрывая связки, я крутнулся, выходя из точки приземления, почти наугад махнул мечом по горизонтали.
Намеревался ударить по икрам, но Глебов опускался медленно, как на парашюте, и лезвие с силой ударило чуть выше туфлей по обеим ногам.
Он заорал диким верещащим голосом и, не удержавшись, рухнул лицом вниз.
Я подхватился, двое лежат и стонут, один пытается ползти, ещё один сидит у стены дома, обеими руками зажимая живот.
Я пинком перевернул Глебова лицом вверх, он кривится так мучительно, словно это его Пётр Первый сажает на кол за связь с его брошенной царственной женой.
Красивое высокомерное лицо, теперь покрытое потом и смертельной бледностью, перекосилось и застыло в гримасе страха, когда я приставил кончик меча к его горлу, задев остриём подбородок.
— Что скажешь?
Он прошептал с трудом:
— Мерси…
— А по-русски стыдно пощады просить? Ну тогда умри!
Убивать не собирался, пока ещё не могу так поступать даже с бандитами, хотя они убили бы без всяких колебаний, вижу по рожам, всё ещё надеются, что повернусь спиной или ещё как-то подставлюсь, тут-то изрежут на куски.
Глебов раскрывал и закрывал рот, наконец выдавил:
— Пощади…
— А как же честь? — спросил я. — Достоинство?.. Ах ты мразь… Но ладно, пока живи. Ещё раз попадешься, пеняй на себя.
Он молчал, только зубы стиснул, то ли от боли в щиколотках, то ли от стыда.
Я вытер меч о его одежду, убрал в ножны.
— Ты не сам пришел, — сказал я тяжелым голосом, — я тебе никто, так что деньги на лечение проси у нанимателя. А я до него ещё доберусь!
Отступил тихонько в темноту и пошел, кое-где переходя на бег, пока не выбрался к стене, окружающей Академию.