— Я и Гомера знаю, — напомнил я. — Правда, не совсем лично.

Рухнув на заднее сиденье автомобиля, она с глубоким облегчением вздохнула.

— Пронесло…

Я поинтересовался заботливо:

— До туалета добежать успели?.. Хотя у вас столько платьев, могут и не заметить… Надеюсь, в следующую Щель Дьявола пойдете в этом платье.

Она сказала устало:

— Заткнитесь, баронет. Это вы могли… испачкаться, мы все трое за вас переживали. Я видела как подходил граф Каменев, а потом князь Гринвальд. А эта хитрая мымра Анастасия строила вам глазки!

— А чё, — сказал я, с трудом вспоминая, кто из женщин строил мне глазки, — норм девка. И сиськи на месте. Обе!

— Вы дурак, баронет, — повторила она. — К ней бесполезно, она охотится за парнями побогаче. Что вы ей говорили?

Я ухмыльнулся.

— О греческой поэзии.

— То-то её отшвырнуло, чуть о стену не убилась. Умеете вы женщинам нравиться.

Я повернул голову, всмотрелся в её лицо.

— Мы в расчете?

Она распахнула глаза, в самом деле красивые, посмотрела с обидой.

— Баронет, вы дворянин или купец?

— Я всё на свете, — согласился я. — Раз уж я человек простой, простодушный. Из берлоги.

Она хмыкнула.

— Пора вылезать.

— Не могу, жопа застряла.

Она поморщилась, уже догадывается, что нарочно такие слова вворачиваю, но терпит, суфражизм обязывает.

— Чтоб её вытащить, нужно чаще ходить в Щели Дьявола. И бывать в высшем обществе.

Я вздохнул.

— Это равнозначно?

— Вадбольский!

— Я не просто всего лишь баронет, — пояснил я, — таких в Петербурге как воробьев, так ещё и бедный.

— Бедность не порок, — заявила она. — Можно блистать умом, подвигами, какими-то славными деяниями.

Я покачал головой.

— Не-а. С жопой в берлоге уютнее. А вы к чему это задвигаете?

Она криво усмехнулась.

— К тому, что нужно рейд повторить. Вряд ли получится так же здорово, но что-то да нароем? А нам репутацию нужно укреплять. Все увидят, что это не случайная победа нашего движения.

Я помолчал для важности, пусть думает, что колеблюсь, она начала ерзать по сиденью, я повторил тупеньким голосом:

— Но мы… в расчете?

Она сказала с неохотой:

— Да, я слово не нарушу. Но разве вам самому не хочется…

— Не хочется, — возразил я, не давая договорить, — я простой и простодушный, не люблю всё это такое дракостное… или дракливое?

— Драчливое, — подсказала она.

— Вот-вот, мне бы лежать, как Обломов, книжки с картинками смотреть…

— Кто такой Обломов?

— Рыцарь такой, сила неимоверная, да всё с дивана не мог слезть.

— Как Илья Муромец?

— Да, это его правнук. Зачем мне всё это?

Она вздохнула, повернулась ко мне наполовину. От её тела пахло женским теплом, хотя суфражистки не совсем женщины, я поспешно заглушил гормональный зов, а она, словно ощутив что-то, нахмурилась и чуть отодвинулась.