Я спросил с неудовольствием:
— А что не так?
— А то, — сказал он голосом умудренного жизнью наставника, — что никто ещё не добирался до титула Защитника!.. Да что там Защитника, даже Властелина ни одного не было. Это так, красивая классификация, за её разработку кому-то орден дали, кому-то ленту через плечо. Называется, научный труд
Немного разочарованный, я уточнил:
— А кто самый-самый?
— Говорят, — ответил он, — лет сто назад был Великий Маг, но мне отец говорил, что чем дальше уходит война, тем больше отыскивается её героев. Но на сегодня один Архимаг в России, и ещё два в Германии и где-то за океаном.
Препод, что всё чаще поглядывал раздраженно в нашу сторону, сказал, повысив голос:
— Вадбольский, может быть, вы встанете на кафедру и расскажете историю Государства Российского?
Я вскочил, ответил бодро:
— Не сейчас, господин преподаватель!
В аудитории послышались смешки, а я, не дожидаясь взрыва негодования, добавил льстиво:
— А как только в достаточной мере напитаюсь вашей мудростью и запомню все ваши уроки!
Он вздохнул, махнул рукой, и лекция потянулась дальше, как улитка на склон Фудзи.
После лекции по истории государства российского, шел урок русского языка, а последним урок математики. Снова моя родная школа, только мы эти математические задачи решали во втором и третьем классе…
После лекций сделали крюк и прошлись вдоль цветочной линии, разделяющей мужскую и женскую часть территории. Там по-прежнему прогуливаются милые барышни, которых он назвал суфражистками, хотя ничего суфражистичного в них не было.
Среди красивых барышень с зонтиками заметил и троих флиртующих с ними парней, удивился:
— А эти лбы там чего?
— Им можно, — сказал Толбухин с завистью. — Познакомились, теперь общаются ближе.
— Насколько ближе?
Он посмотрел с возмущением.
— Вадбольский!.. Для того, о чём думаешь, нет условий!
Я не стал уточнять, для чего «для этого», все думаем одинаково, только в силу воспитания и приличия держим при себе, но в двадцатом веке всё дерьмо из нас прорвется и выплеснется, но когда дерьма много, оно перестает считаться дерьмом и называется либеральными ценностями.
Вечером после отбоя, когда всем курсантам предписано лечь в постели и держать руки поверх одеяла, Толбухин отложил газету «Санкт-Петербургские Ведомости» и сказал счастливым голосом:
— Как здорово! С первого января по правилам этикета женщинам запретят застегивать на блузке две верхних пуговицы.
Равенсвуд протянул с недоверием:
— Правда?.. Ну, теперь заживем…
Я спросил скептически:
— А что изменилось, а? Для нас?
Я промолчал, Толбухин сказал со вздохом: