— Ну вот Вадбольский опять всё испортил! Мог бы притвориться, что поверил, как и все.
Дверь резко распахнулась, я понял, что отворили ударом ноги. На пороге трое крепких парней в форме курсантов Академии старшего курса.
И в комнату вошли по-хозяйски, всё знакомо, не первый год здесь, окинули нас троих внимательными и оценивающими взглядами.
Первый, самый крупный, сказал весело:
— Привет, малышня!.. Мы со второго курса. По традиции, берем над вами шефство. Будем помогать изучать науки, а также тренировать вас… ну на будущее.
Толбухин и Равенсвуд промолчали, явно такое не нравится, я вынужденно взял на себя роль старшего по комнате:
— Это конечно, здорово. С удовольствием примем вашу помощь. Завтра или послезавтра поговорим, что нам нужно…
Все трое переглянулись, засмеялись так же разом, что значит спаянный коллектив, старший сказал так же весело и самым дружелюбным голосом:
— Учителя не спрашивают, что вам хочется. Будут учить по своим программам. А мы вам поможем по своим. Вот ты, борзый, будешь чистить мне сапоги! Ну и всякие там мелочи, что понадобится моей светлости.
Я поднялся встал напротив, он чуть ниже меня, но плотный, мясистый, из тройки самый крупный.
— Денщиков будешь выбирать на службе. А слуг — в имении своего папаши. Здесь тебе не там, понял?
Он вздохнул, улыбка исчезла с его лица, протянул руку и цепко взялся за мое правое плечо.
— Парниша…
Я сказал внятным голосом:
— Убери руку.
Он хищно улыбнулся.
— И что ты мне сделаешь, мелкота?
— Сломаю, — пообещал я.
Его улыбка стала шире.
— Попробуй, если сумеешь…
Я левую ладонь положил на его лапищу на плече, правой с силой ударил сверху по локтю. Влажно хрустнуло, вожак громко охнул и упал на колени.
Я отступил на шаг, сердце колотится, дрожь начала охватывать всё мое тело.
— Убирайтесь, — проговорил я напряженным голосом. — Иначе сломаю всем троим шеи.
Двое, что до этого улыбались, а потом посерели и стали меньше ростом, опомнились, подхватили своего лидера под руки и быстро вытащили в коридор.
Я подошел к двери, захлопнул, повернулся к притихшим сокомнатникам.
— А хорошо день прошёл?
Толбухин сказал поспешно:
— Никто из них жаловаться не будет! Они вторглись на наш этаж в ночное время!.. За такое не только выговор, могут вообще вылететь!
Равенсвуд не отрывал от меня взгляда, на лице проступила неуверенная улыбка.
— Ну и удар у тебя… Это и есть, как догадываюсь, российская дедовщина?
— Она самая, — ответил я. — Гомер сказал, на кого не действует слово, подействует удар в челюсть. Спим?
Равенсвуд пробормотал:
— Да, тут заснешь… И как Россия существует с такими порядками?