Равенсвуд улыбался, но в глазах время времени проступает тревожное выражение.
Где-то в середине лекции в аудиторию заглянул Каталабют, старший дворецкий директора, как его называют за глаза, а так препод по лечебной магии, трусоватый и пугливый, даже с курсантами предельно осторожен, перед сильными заискивает, слабых в упор не замечает.
Отыскав меня взглядом, сказал в зал мерзким голосом:
— Простите, что вторгаюсь… Вадбольский, к директору!
Равенсвуд сказал тихо:
— Началось…
Толбухин молча хлопнул меня по спине, я поднялся и пошел вдоль ряда к выходу. По аудитории прокатился шепот: «Выгонят…», «Теперь точно выгонят…».
Каталабют рассматривал меня, как приговоренного к казни, а когда я подошел, он кивком велел идти следом и резво направился к лестнице.
Я шел следом, в голове сумятица, никак не могу придумать линию защиты. Ротбарт, точнее — Семён Ротбарт, сын герцога, имеющего высшие ордена, чины и занимающего высокие должности в Имперском управлении России. Конечно, для его отца не составит труда убрать меня из Академии, связи на его уровне могут очень многое.
Перед кабинетом Каталабют остановился, деликатно постучал костяшками пальцем. Изнутри донесся недовольный рык, Каталабют поспешно распахнул дверь и тонким голосом пискнул:
— Курсант Вадбольский доставлен!
Я шагнул через порог. Кабинет директора громадный, под противоположной от входа стеной под стать кабинету громадный и массивный, как для игры в биллиард, письменный стол из тёмного дуба. Вместо ножек массивные тумбы, с той стороны явно выдвижные ящики, на столешнице массивная чернильница с гусиным пером, рядом прозрачный стакан с десятком таких же перьев, мелкий ножичек для их очинки и большая открытая тетрадь, явно журнал посещений.
Зильбергауз, директор Академии, в кресле выглядит так, словно сидит на коне, огромный и широкий, не голова, а котел, уставился на меня немигающими глазами.
— Вадбольский, — прогрохотал он, — что скажете в своё оправдание?
Я ответил на автомате:
— Не виновен.
Он прорычал:
— А кто на перемене сломал челюсть курсанту Семёну Ротбарту?
— Я защищался, — ответил я.
Он не отводил от меня жуткого взгляда.
— Вы понимаете, что за этим следует немедленное исключение?
Конечно, понимаю, мелькнуло в мозгу. Герцог и директор Академии — верха власти, а кто я, но ответил с крайней почтительностью:
— Господин директор, этот неприятный инцидент видели слишком многие. Вместе с Ротбартом стояли ещё трое. Это они сказали, что я на четвертых напал?.. Но ещё десятка два человек тоже смотрели и прекрасно разглядели, кто на кого напал, и кто защищался. Давайте пригласим полицию, как и положено, она во всём разберется.