Он поперхнулся, посмотрел на меня лютым взглядом.

— Кто говорит о полиции? Это внутреннее дело Лицея!

Он попытался надавить на меня голосом и властностью, он директор, а я сибирский лапоть, должен дрогнуть и униженно молить о пощаде, но, блин, я из мира, где в самом деле все равны, никто ни перед кем не гнется!

— Если Лицей не может докопаться до истины, — сказал я твердо, хотя тело почему-то трясется, — она ж на виду, то полиция нам поможет. В конце концов, это мое право…

Я повернулся и пошел к выходу из кабинета, стараясь не слишком спешить. Уже когда взялся за ручку двери, сзади раздался яростный рык:

— Вадбольский!.. Так твоя фамилия?.. Ни в какую полицию ты не пойдешь, иначе сам тут же вылетишь из Лицея!

Я развернулся, он уже поднялся во весь громадный рост, упершись обеими руками о столешницу, как горилла о ствол упавшего бабоиба, лицо перекошено яростью.

— Но мы же должны доискаться истины? — спросил я пафосно. — Разве не этому должно учить высшее учебное заведение под дланью Императора?

— Училище учит тому, — рявкнул он, — что в учебной программе!.. А ты вносишь смуту. Да, я знаю, кто начал ссору. Но кто заставил тебя сразу отвечать… как ты ответил? Он теперь в лазарете! Один из лучших учеников!

— Ещё не известно, — ответил я с предельно почтительным видом и даже ножкой шаркнул, — лучший или худший. Или лучший потому, что сын герцога? А разве герцог у нас выше Государя Императора?

— Вадбольский, не забывайтесь!

— Мое человеческое достоинство заставило, — ответил я. — Вы, господин директор, что-то имеете против человеческого достоинства?

Он сказал с яростью:

— Ты хоть понимаешь, что вот-вот вылетишь из Лицея?

— Плевать, — ответил я. — Но унижать свою дворянскую честь никому не позволю. И бить себя не позволю и самому герцогу. А в полицию всё-таки зайду. Там сразу разберутся, кто напал, а кто защищался. Как только, так сразу. Полиция всё-таки подчиняется Государю Императору, а не герцогу Ротбарту. Или вы что-то имеете против власти Государя Императора, Самодержца Всероссийского?

Он минуту сверлил меня яростным взглядом, стараясь согнуть это мелкое существо из сибирской деревни, наконец выдохнул и сказал резко:

— Возвращайся на занятия! И на будущее не затевай таких разборок.

Я почтительно поклонился и ответил самым смиренным голосом:

— Слушаюсь, господин директор. Да, господин директор. Спасибо, господин директор.

И торопливо выскользнул в коридор, пока он не швырнул мне вслед письменный стол.

Хорошо, мелькнула мысль, что успел ввернуть насчёт Императора. По идее, это последняя инстанция, на которую нельзя надавить связями, знакомством, подкупами. Император — последняя надежда несправедливо обиженных, эта легенда жива, и в народе её усиленно поддерживают.