— Я, пожалуй, пойду. Извините еще раз.
Я развернулась и быстро пошла к выходу. Кеды скользили по мрамору. Свитер прилип к спине от пота. Я не оборачивалась, но спиной чувствовала его взгляд — тяжелый, горячий, приклеившийся между лопаток.
На улице я остановилась и вдохнула холодный октябрьский воздух. Сердце колотилось быстрее обычного. Я прислонилась к стене здания и закрыла глаза.
Что это было? Воздух не может дрожать в помещении. Это физически невозможно. Никакого асфальта, никакого солнца — октябрь, кондиционер, ровная температура. А я видела марево. Собственными глазами.
Недосып? Стресс? Депрессия, какой бы она ни была. Я перечислила причины мысленно, как формулы в лабораторном журнале. Организм истощен, нервная система расшатана, отсюда и зрительные искажения. Плюс голод — я опять не завтракала. Все логично. Все объяснимо.
Я оттолкнулась от стены и пошла к метро. В вагоне села в угол, прижала рюкзак к груди и попыталась выбросить странного мужчину из головы. Не получилось. Перед внутренним взором стояло его лицо — серые глаза, темный ободок, дрожащий воздух над плечами. И еще что-то в его взгляде, чему я не могла подобрать названия. Не узнавание. Не интерес. Скорее — сбой. Как будто он наткнулся на что-то неожиданное и не знал, как реагировать.
Я тряхнула головой. Хватит. У меня двое детей, кредит и работа, на которой платят копейки. Мне некогда сходить с ума.
Но где-то глубоко внутри, под слоем усталости и здравого смысла, шевельнулось смутное беспокойство. Даже не беспокойство — эхо беспокойства. Слабое, едва уловимое. Как будто я услышала далекий звук, но не разобрала, что это было.
Я списала его на голод и забыла.
Глава 4
Я закрыл дверь кабинета и повернул ключ.
Совещание с советом директоров я отменил. Встречу с австрийцами перенес на завтра. Телефон перевел в беззвучный режим и бросил на стол экраном вниз. Все это было неправильно, несолидно и абсолютно не соответствовало образу главы корпорации, который я выстраивал последние лет тридцать. Но сейчас меня это не волновало. Меня вообще мало что волновало с того момента, как я вышел из лифта в холле, собираясь уволить начальника службы безопасности, и врезался в женщину, которую не видел тысячу лет.
Зарина.
Я не знал ее нового имени. Я не знал, кем она работает, где живет и почему оказалась в моем холле с дурацкой папкой в руках. Но я знал другое. Запах. Когда она упала на колени и начала собирать бумаги, я вдохнул — и легкие обожгло. Миндаль и медь. Тот самый запах, который не менялся от тела к телу, от века к веку, от континента к континенту. Так пахла Зарина в кузне, когда окалина летела ей на руки. Так пахла китаянка, выпившая яд. Так пахла венецианка, шагнувшая с моста. Запах, который я искал в каждой женщине последнюю тысячу лет и не находил нигде.