Я закрыла глаза и сосчитала до десяти. Потом до двадцати. Не помогло.
— Хорошо, — сказала я. — Я направлю письмо.
Положила трубку. Посмотрела на телефон. Потом на свои руки. Они дрожали. Я спрятала их в карманы халата и глубоко вдохнула. В лаборатории пахло хлоркой, сероводородом и еще чем-то — едва уловимым, как будто разогретым металлом. Я мотнула головой. Опять этот запах, который преследовал меня с того дня, как я врезалась в Александра в холле.
Вечером я принесла продукты, купленные на полученную премию. Посмотрела на четверть заполненный холодильник и поняла, что продуктов хватит от силы на неделю. А потом снова гречка без масла, без мяса. Без ничего. Просто вареная крупа в тарелках.
Я стояла в дверях кухни и смотрела на них. На их острые лопатки под футболками. На их бледные лица. На Сашины брюки, протертые на коленях. На Артемовы кроссовки — новые, купленные тем самым мужчиной, от которого я только что пыталась отгородиться. Мне казалось, что я делаю правильный выбор. Гордый и честный. Но глядя на детей, я вдруг поняла, что гордость не купит им масла. Честность не заплатит за школьную форму. А мое иррациональное чутье не объяснит им, почему мы голодаем, когда помощь сама плывет в руки.
Я достала телефон и нашла в истории вызовов номер Вероники.
— Алло? Госпожа Ветрова? Я очень рада, что вы передумали.
Я не передумала. Я сдалась. Но вслух этого не сказала.
— Когда мне нужно выйти на работу?
— В понедельник. Пропуск будет готов завтра. С вами свяжутся.
Я положила трубку и села на табуретку. Артем поднял глаза от телефона.
— Мам, ты чего?
— Ничего. Я нашла новую работу.
Он пожал плечами и вернулся к экрану. Саша ничего не спросил, но я видела, как он смотрит на меня — слишком внимательно для четырнадцатилетнего подростка. Я заставила себя улыбнуться и потянулась за чайником. Надо было заварить чай. Надо было сделать вид, что все в порядке. Надо было убедить себя, что я приняла правильное решение, а не позволила человеку с дрожащим воздухом вокруг плеч купить меня вместе с моей гордостью.
Но где-то глубоко внутри, под слоем усталости и стыда, шевельнулось странное и незнакомое чувство. Похожее на облегчение. Потому что теперь я знала, что завтра у моих детей будет масло. И мясо. И, возможно, даже яблоки, которых мы не видели уже месяц. А все остальное — кредиты, гордость, Александр с его непонятными мотивами — подождет. Разберусь потом. Сейчас главное — накормить сыновей.
Глава 7
В понедельник я пришла в «Атон-тауэр» ровно в девять.
На проходной меня уже ждали. Та самая Вероника из департамента специальных проектов оказалась миниатюрной брюнеткой с идеальной укладкой и улыбкой, которая не менялась ни на миллиметр, — профессиональная, отрепетированная, как у стюардесс. Она вручила мне пропуск, провела через турникеты и повела куда-то вниз, минуя офисные этажи с их стеклянными перегородками и ковровыми покрытиями. Мы спускались по лестнице, потом еще по одной, потом шли длинным коридором без окон, где пахло бетонной пылью и чем-то неуловимо знакомым.