Когда я вошёл в большую кухню, то обнаружил, что на диванчике, свернувшись калачиком, лежал парень, и это был, без сомнений, тот же человек, что встретился мне и Руслану в полях.

Парень был одет в лёгкий комбинезон, руки защищали грубые кожаные перчатки с обрезанными пальцами. Его дыхание было глубоким и спокойным. Дома он вёл себя тихо и мирно, дремля подобно коту, греющемуся на солнышке. Лениво приоткрыл глаза, смазав взглядом, вновь задремал.

Однако Мегалит позволял мне видеть то, что скрыто. И я понимал, что этот парень — не обычный. Он не был двоедушником, это точно. Но и человеком в обычном смысле этого слова его тоже нельзя было назвать.

Внутри него было что-то… сломанное. Как будто его душа была закручена винтом и покрыта неестественной оболочкой или загрязнением.

Агафья стала рядом со мной, посмотрела на него и покачала головой.

— Родители привезли его на джипе, — сказала она. — Передали мне, сказали: «На Вас вся надежда». Вот так. Вот я и пытаюсь. К сожалению, он как закрытая шкатулка без замочной скважины. Не подступиться, не поговорить, не распутать.

Я молчал. Не знал, что сказать.

— А где они сами? — спросил я наконец. — Родители, я имею в виду.

— Приезжают каждые выходные, — ответила Агафья. — Привозят продукты, деньги оставляют. Мать иногда бывает чаще, одна. Плачет, молчит, уезжает.

Она замолчала, глядя на парня.

— Вот ведь странность, — продолжила она. — Я его травками отпаиваю. Зверобой, можжевельник, плакун-трава. Стандартный набор против проклятий и наговоров. Ему легче становится. Звериное из него уходит. Пытается говорить, телевизор смотрит, улыбается, даже книгу брал почитать.

— Но это проходит? — предположил я.

— Да. Через несколько часов неизменно возвращается в своё искажённое состояние. Опять прыгает как зверь, рычит и человеческую речь не понимает. Как будто кто-то невидимый тянет его назад.

Я посмотрел на парня.

— А может, его ещё кому-то показать? — осторожно предложил я.

Агафья усмехнулась.

— Кому? «Психиатры его лечили», — сказала она. — Базовый метод простой: галоперидол и смирительная рубашка. И это им ещё запретили делать лоботомию, а то бы они ему дырку в мозгу в черепной коробке просверлили, и всё. Ходил бы потом и улыбался. Идеальный пациент.

Она посмотрела на меня.

— Ты ведь осознаёшь, — мягко произнесла баба Агафья, глядя внимательно, — что, объявив его сумасшедшим, мы автоматически ставим на нём печать вечного изгоя, освобождая себя от ответственности. Легче простого принять диагноз, смирившись с неизбежностью. Но подозреваю, что случай сложнее, возможно, речь идёт о наваждении, вызванном проклятьем. А с этим-то и можно справиться. Наверное.