Никос замер. Его глаза расширились, но страха в них не было.

— А я — Вадим, — сказал я тихо.

Я тоже поднял руку. Мне не нужны были сложные плетения. Я простопозвал воду. Вода в графине услышала меня. Она поднялась тонкой, изящной змейкой, игнорируя гравитацию, вытекла через горлышко и поплыла по воздуху. Прозрачная лента обвилась вокруг моего запястья, прохладная и послушная, а затем закрутилась спиралью над моей ладонью, формируя кольцо, которое находилось в круговом движении.

— А Вы, я так понял, Никос, — продолжил я, глядя ему прямо в глаза. Вода обернулась в змею и вернулась обратно в графин, не расплескав ни капли. — Или, может быть, правильнее сказать — Горыныч?

Воцарилась тишина.

— Откуда вы знаете? — спросил он. Его голос стал тише, но в нём прорезались нотки, от которых у нормального человека инстинкт самосохранения забил бы тревогу и потребовал немедленно бежать. Это был голос существа, которое способно сжигать дотла небольшие города.

Василиса сжала пальцы, и зелёный цветок истаял в воздухе, оставив после себя легкий запах грозы.

— А разве не понятно? — спросила она.

— Я знал, что однажды судьба приведёт ко мне кого-то вроде вас.

Никос медленно выдохнул.

Воздух из его ноздрей вышел горячим, почти паром. Он посмотрел на меня, потом на Василису, и его лицо вдруг разгладилось. Ушла напряжённость, ушла поза готового к броску хищника. Он был спокоен и — дружелюбен.

Он отодвинул тяжёлый диванчик, манипулируя им легко, как пушиночкой и сел напротив нас. Конструкция жалобно скрипнула под его весом.

— Никос, — сказал он, кладя огромные ладони на стол. — Зовите меня Никос. Горыныч… — он усмехнулся, и в этой усмешке мелькнул нечеловеческий оскал. — Горыныч — это легенда. Сказка для непослушных детей. А я живу реальностью.

— Уважаемый Гор… Никос, — начала Василиса. Она сделала паузу, словно взвешивая на языке имя, которое казалось слишком мелким для существа, сидящего напротив нас. — Скажите, как быстро Вы поняли свою новую природу?

Никос откинулся на спинку диванчика и некоторое время молчал. Он выглядел как человек действия, тот, кто не анализирует, не задаёт лишние вопросы, не собирает вместе факты, чтобы превратить их в сплетни. Выглядело это так, будто он вообще никогда не пытался осознать глубину своих изменений.

Я налил ему воды, он не глядя взял стакан и осушил его одним глотком.

— Да я… — он замялся, крутя в пальцах пустой стакан, словно надеясь увидеть отражении в стекле панорамного окна ответы на все вопросы. — Рассказать, как всё было? Верите ли, мне и поделиться-то было не с кем. Врачи бы прописали галоперидол, а священники — экзорцизм. Не говоря уже про спецслужбы. Однако, прежде чем я начну вам как бы сказать… исповедоваться, я бы хотел удостовериться, что правильно понял, кто вы такие. Во избежание недопонимания.