Отступаю на шаг назад, возвращаясь в сырую прохладу подъезда. Ступни всё ещё ледяные, но теперь этот холод кажется единственным якорем.

— Когда нет борьбы, нет усилий, нет этого изнуряющего ожидания... всё теряет смысл. Вещи становятся пластиковыми. Чувства — картонными. Если я создам себе рай, я просто стану его единственной пленницей. Буду знать каждую секунду: всё вокруг — лишь эхо моей собственной воли.

Поднимаю взгляд на него. Он слушает с таким замиранием, будто я сейчас раскрою ему что-то действительно важное. В этом взгляде больше нет токсичности — только жадность до знаний и странное, интимное понимание.

— Я живу здесь, потому что здесь я всё ещё чувствую, что существую. Потому что здесь есть вещи, которые я не могу просто «исправить». Например... — делаю паузу и едва заметно улыбаюсь одними уголками губ, — ...соседи, которые невыносимо громко слушают музыку в три часа ночи.

Отвожу взгляд в сторону. Смотрю на облупившуюся краску на стене, на грязный пол. Внутри разливается знакомая до боли пустота. Такая темная, что можно сойти с ума, если заглянуть в неё слишком долго.

— Мне просто не интересно, — говорю глухо. — Я уже пробовала всё. И я смертельно устала от этого «всего».

Снова поворачиваюсь к нему.

— Я даже не захотела изолировать свою квартиру от звуков. Поэтому и пришла к тебе.

Он замирает. Смотрит на меня. В его взгляде нет сочувствия или жалости — нет желания что-то починить или использовать в своих целях. Только понимание. Тихий, грустный кивок человека, который тоже когда-то лежал в темноте и не знал, зачем просыпаться утром.

— Значит, ты достигла точки абсолютного пресыщения, — произносит он тихо. — Состояния, когда любой стимул перестаёт вызывать отклик.

Медленно кивает, словно подтверждая общую болезненную истину.

— Это самое страшное проклятие — знать, что впереди нет ничего нового. Я... я пытался заполнить эту пустоту токсичностью и шумом. Создавал хаос вокруг себя, сжигал мосты, просто чтобы чувствовать себя хоть немного живым.

Он делает паузу и задумчиво смотрит на свои руки, будто видя на них всё, что он сжёг за эти годы.

— А ты... ты просто позволила шуму проникать в твою жизнь. Потому что даже раздражение от невыносимого соседа — это что-то более реальное, чем стерильный рай, который ты создаёшь одним щелчком пальцев.

Медленно отступает в сторону, освобождая путь к лестнице. Этот жест — тихий, усталый — говорит больше любых извинений.

— Иди отдыхай, — говорит он; в голосе больше нет прежнего яда. — Я больше не буду мешать твоему сну. По крайней мере... до тех пор, пока тебе снова не станет слишком скучно.