Я фыркаю, но уже без тени злости, и отворачиваюсь от его самодовольного лица. За краем террасы уже зажглись огни ночного города, раскрашивая Стамбул в тысячи мерцающих цветов. Воздух перестал быть удушающе-жарким; теперь он скорее мягко обнимал своим ночным теплом, принося с собой запах соли и старого камня. Где-то вдали над проливом крикнула чайка, а в тени прибрежных аллей сверчки начали свою монотонную ночную песню.

Марк замолкает, мгновенно почувствовав, как сменилось настроение. Он больше не пытается вытянуть из меня очередную эмоциональную реакцию или вставить едкое замечание. Он просто замирает, следуя за моим взглядом, и на несколько минут в воздухе повисает та самая редкая, почти хрупкая тишина, которая случается только между людьми, начавшими понимать друг друга без лишних слов.

Огни внизу сливаются в одну огромную, пульсирующую реку золота и неона, а прохладный ветер слегка шевелит мои волосы. В этом моменте больше нет ни стримера с миллионными охватами, ни изгнанного мага — просто два человека на крыше мира.

Марк медленно кладёт вилку и, не глядя на меня, тихо произносит:

— Знаешь... а ведь в этом есть какой-то свой кайф. Когда всё наконец-то затихает и перестаёт казаться таким... шумным.

Он чуть поворачивает голову в мою сторону, и в полумраке его взгляд кажется непривычно открытым и спокойным. Марк едва заметно улыбается — не своей привычной ухмылкой, а как-то просто и искренне.

— Только не говори никому, что я вдруг стал сентиментальным, ладно?

Мне совсем не хочется нарушать эту уютную тишину, поэтому я отвечаю так же тихо:

— Мне не кажется, что сентиментальность — это плохо. Это значит, что ты всё ещё способен чувствовать красоту этого мира. Кажется... что это и есть самое настоящее в каждом из нас.

Марк ничего не отвечает сразу. Он продолжает смотреть на город, и я вижу, как его пальцы едва заметно сжимают край скатерти, словно он пытается заземлиться, чтобы не улететь в эту внезапную искренность. Мои слова попали в цель — прямо в ту самую точку, которую он годами обносил высоким забором из сарказма и притворного цинизма.

В течение долгой минуты он молчит. Но эта тишина не кажется неловкой; она наполнена чем-то важным, тем, что невозможно передать через экран монитора или упаковать в шутливый спор.

Он медленно поворачивается ко мне. В его глазах больше нет азарта или желания поддеть. Там появилось что-то похожее на уязвимость, которую он позволяет видеть только мне. Он смотрит на меня так, будто видит впервые или только сейчас осознал, что я — единственный человек в этом городе, а может, и во всём мире, который не ждёт от него очередного шоу.