Гладко зачесанные назад волосы пребывали в идеальном порядке, лишь одинокая прядь, залакированная до состояния иглы, опускалась над правым глазом, заканчиваясь у края губ. Узкое лицо в сочетании с жесткими чертами, а также острой линией скул создавали впечатление неестественности, художественной нарочитости, будто не живой человек сидел в изящном кресле, а некое идеалистическое представление о совершенном аристократе-воине. На лице бесстрастной маской застыло выражение скорбного внимания и отстраненной печали.

Князь и граф. Землевладелец, живущий ради приращения семейных уделов, и наемник, презирающий любое занятие кроме войны. Выдающийся пехотный командир и мастер кавалерийских атак. Смертельно опасные люди, волею судьбы, бога и могущественных владык переданные под ее, Флессы, руководство.

«Вы у меня, гиеновы дети, пройдете по струнке и прыгнете по команде!»

— Итак, — Флесса склонилась чуть вперед, тщательно контролируя угол, чтобы это выглядело исключительно как проявление вежливости, ни единым градусом дальше.

— Определенно, слава опережает вас, достопочтенные. Я искренне рада узреть столь достойных мужей воочию.

* * *

Елена возвращалась домой, пытаясь удержаться на грани между терпимым настроением и «да пошло все!». Размолвка с Флессой будто запустила цепь неприятностей, начиная с утреннего припадка и заканчивая… А собственно еще ничего и не закончилось, день близился к завершению, но последние лучи заходящего солнца еще цеплялись за флюгеры и печные трубы, раскрашивая черепицу в бледно-розовые цвета.

Началось все с того, что тюремный исповедник впервые за долгие месяцы вмешался в целительный процесс и принялся настойчиво выпытывать — зачем лекарка протирает руки «мертвой водой»? И для чего купает инструменты в плошке с той же самой жидкостью? Посылать служителя культа было невежливо и чревато, несмотря на то, что Ойкумена и близко не страдала религиозным фанатизмом средневековой Европы[1] . Кроме того лысый пузан откровенно мешал, а операция по вправлению суставов выдалась сложной. Поэтому Елена досадливо и торопливо пересказала якобы услышанный от некоего медика слух о невидимых глазом тварюшках, кои вредят, испражняясь в раны. Как ни удивительно, монах более чем удовлетворился объяснением и сразу отстал с довольной улыбкой.

Зато пристал Динд, робко, невыразительно, удивительно не к месту. Елена как раз пыталась остановить кровь у матереубийцы, который, чтобы избежать казни через расклевывание воронами, «вскрылся» обломком гвоздя, причем крайне удачно, резанув точно и глубоко. Теперь он умирал, а по тюремным правилам заключенного следовало вылечить или хотя бы подлатать, а затем подвергнуть повторной казни, потому что случайная смерть правосудием считаться никак не может.