За старыми досками открывался небольшой коридорчик с крутой лестницей, уходящей вверх. Похоже, какой-то слепой подвал, наверное, для вина или масла, судя по остаткам рассохшихся бочек, похожих на разбитые прибоем пузатые лодки. Здесь было сухо, пыль собралась по углам косматыми лохмами, легла на каменный пол слоем в палец толщиной.

Их уже ждали, судя по следам в пыли и сильно прогоревшим факелам — ждали долго. Елена разочарованно вздохнула, стараясь, чтобы это прозвучало незаметно. Никакого золота, никакого Императора. Только женщина, старик и какая-то девчонка в мужском платье. При взгляде на женщину захватывало дух. Елена не так уж часто видела бономов, а приматоров вообще никогда — высшая аристократия обитала в иной вселенной. Но хватало одного взгляда, чтобы понять — да, эта дворянка из тех, для кого вертится мир. Она не была ни разодетой, ни украшенной, все скромно и сдержано, как у бедной вдовы — простое черное платье с белыми оборками, пара тонких золотых колец. Не обладала особенной красотой, а каштановые волосы к тому же убраны под шапочку. Но было что-то в осанке и взгляде безымянной аристократки, некая квинтэссенция могущества и власти, по сравнению с которой даже Флесса казалась мещанкой, нахватавшейся обрывочных манер. От ее взгляда становилось не по себе, темные глаза хранили такую концентрацию уверенности в своем праве указывать, что сразу хотелось припомнить, чем ты обязан этой женщине, в чем, не дай господь, провинился и как услужить ей наилучшим образом.

Старик был куда менее колоритен, он представлял собой уже более-менее знакомый Елене типаж потомственного слуги, который вырос при Доме и с детства, что называется, «утратил идентичность», точнее не приобрел ее, растворившись в самоотверженном служении господам.

Девчонка… Нет, не девчонка! Сквозняк, ворвавшийся через заброшенный тоннель, заставил дернуться огонь воскового факела, осветив лицо получше. Мальчишка с тонкими чертами лица и иссиня-черными волосами до плеч, уже почти не ребенок, однако еще не совсем подросток. Чем-то он походил на юного Кристиана Бейла в «Мио, мой Мио», только более испуганного, явно не понимающего, что происходит. Мальчик казался заспанным и был одет как человек, которого поспешно собирали в долгий путь, ориентируясь не на практический опыт, а довольно абстрактное представление о нем. Судя по выражению лица, испуганному взгляду и развороту корпуса, ребенку больше всего хотелось прижаться к матери — фамильное сходство прослеживалось даже в неверном свете факела — крепче ухватиться за юбку. Но маленький дворянин стоически превозмогал недостойные желания. Выглядело это жалко и очень трогательно.