— Это понятно, — покивал головой полицейский. — Однако все равно: порядок должен быть!

— Порядок, говорите? — я улыбнулся. — Тогда покажите, где у вас волшебная лаборатория? Где заклинательный чертог третьего класса некротической защищенности, а лучше даже второго? Кто будет, если что, отвечать за хтонический прорыв?

— Есть подвал, — нашелся хозяин кабинета. — Экранирован хорошо: криков, по крайней мере, не слышно.

— Короче, — не принял я тона. — Вы просили о помощи, я готов помочь. Главное — не мешайте мне делать мою же работу!

— Понял! — перебил меня господин Лысый. — Был неправ. Нужен череп — забирайте, все одно не на балансе!

— Вот и хорошо, — согласился я. — Мне бы только какой-нибудь мешок поавантажнее, чтобы не оскорбить великого предка.

— В… Вашего? — еще немного и я вправду доведу полицейского до заикания. — Предка — вашего?

— Нет, не моего, — ответил я. — Но должны же быть у него какие-нибудь потомки?

— Тогда пусть, — невпопад высказался его высокоблагородие. — Главное — он ведь не вернется, да?

— Да, — не стал я тянуть. — В смысле, нет, не вернется. Хотите, побожусь?

Череп мне выдали в красивом бумажном пакете: кажется, в таких продают всякие женские штуки — не прямо белье, скорее одежду.

Я сердечно — за руку — попрощался с полицейским чином, вышел из музея, спустился по лестнице, вышел еще раз — уже на улицу.

Шел себе и думал, и чем дольше думал, тем лучше понимал: — что-то тут не так.

Будто вышел я не из полицейского управления, а из уездного театра, на сцене какового с непременным успехом сорок лет подряд идут две пьесы: «Ленин и печник» (для взрослых) и «Гуси-Лебеди» (для детей).

Будто не с полицейским финансистом я общался, а…

Подробнее? Да пожалуйста.

Коллежский советник, равный в чине военному полковнику — мужчина серьезный, что называется, по умолчанию.

Вел себя этот мужчина как институтка при виде гусарского эскадрона. Мол, и не верится, и тянет, и боязно-то как!

— Так, — сказал я самому себе. — Надо будет потом все обдумать. Только на этот раз действительно, то есть — не отложить и не забыть!

И пошел себе — благо, было недалеко.

Я уже достиг барбухайки, взялся за ручку двери, потянул ту на себя — и вдруг сложился пополам в пароксизме дикого хохота.

Зая Зая смотрел на меня вот как: понимание пополам с изумлением.

Наконец, я отсмеялся, забрался в кабину и захлопнул дверцу.

— Чего это ты? — спросил, наконец, белый урук. — Нервы?

— Не только, — ржать мне уже не хотелось, но улыбался я все равно. — В следующий раз, когда я буду строить из себя самого умного…

— Минут через десять? — невинно похлопал глазами орк.