В этом вопросе Лев как раз большевиком не был, поэтому не собирался оставлять своим наемным работникам право на самоопределение и прочие благости блаженные.

Кто там на каком языке говорит и во что верит, графу было решительно неважно. В принципе. Просто потому, что им всем предоставлялись только и исключительно православные священники, а всякие переговоры и делопроизводство велись строго на русском языке. Причем это оговаривалось сразу, чтобы ни у кого никаких вопросов потом не было.

Ясное дело, знал этот язык мало кто из переселенцев.

Но не беда. Главное — желание изучать.

Религия же…

Лев Николаевич придерживался вестфальской логики: чья власть, того и вера. Просто для того, чтобы избежать совершенно ненужных ему религиозных конфликтов в таком интенсивном «плавильном котле».

Кто-то хочет молиться как-то иначе?

Пожалуйста.

Но дома, тихо и не привлекая внимания. Из-за чего, кстати, его люди даже не пытались вербовать мормонов, амишей и прочих представителей радикальных религиозных групп.

Он давал людям возможность построить жизнь в новой для них стране. Но на своих условиях, которые, несмотря на определенную суровость, выглядели намного лучше тех, в которых люди оказались в Соединенных Штатах после поражения и в Османской империи после начала массового притеснения христиан.

И дело шло.

Не только на словах, но и под присмотром казаков Бакланова, которые спуска никому не давали.

В плане питания этот бурный рост населения компенсировался целой флотилией из дюжины «шаланд», которые занимались ловлей рыбы. А также перекупкой зерна, которое бы ушло в этом случае на экспорт.

А вот топливо…

С ним имелась проблема. Обеспечить поставки нефти в нужном объеме граф пока не мог, поэтому вкладывался в уголь. Относительно местный — с Донбасса, который потихоньку-полегоньку развивался. Лев стал самым крупным покупателем этого ископаемого топлива, из-за чего пришлось примиряться с Михаилом Семеновичем Воронцовым — бывшим наместником на Кавказе. Для чего даже под ручку с императором навести его в Санкт-Петербурге минувшей зимой.

Так-то он жил в Одессе, бывая в столице наездами. А тут вот совпало…

— Николай Павлович, я не хочу с этим человеком иметь никаких дел.

— Даже если я вас попрошу?

— Прошу вас так не поступать. Я уже не так здоров и просто не вынесу такого.

— И вам не стыдно, Михаил Семенович?

Воронцов промолчал, не удостоив своим ответом графа — человека, из-за которого, как он считал, его сняли с кавказского наместничества. Что ударило и по его репутации, и по деньгам. Сильно.

— Шантажируете императора, угрожая увольнением. Со мной не хотите поговорить. Может, мне вас на дуэль вызвать? — фыркнул Толстой.