Глава 1
Второго января Наталья Тихоновна снова пришла ко мне в гости и мы начали книжку печатать уже на английском. На этот раз она пришла со своей машинкой (машинку, все же довольно тяжелую, тоже Елена Александровна принесла) — и я решила попробовать в работе еще один «эффект» управления собой через «контакт». Ведь когда я песни пела, то одновременно могла и о чем-то постороннем размышлять — и это я отнесла к «побочным эффектам» того, что управлять мне можно было одновременно кучей людей, в принципе делающих вещи совершено разные…
В общем, я начала диктовать Наталье Тихоновне текст книжки с самого начала, а в это же время ее сама печатала с середины — и получилось в целом прикольно. Во-первых книжку целиком мы часов за пять напечатали, причем я свою половину успела выдать даже быстрее, чем Наталья Тихоновна — но себе-то я не диктовала «абзац, кавычка, тире», а еще я не прерывалась каждый час на перекур — вот и вышло у меня пошустрее. Во-вторых, я узнала, что «под внешним управлением» я заметно быстрее проделываю вспомогательные операции типа вставки новой бумаги в машинку. Но больше решила так не делать: оказывается, в таком режиме я не чувствую усталости (то есть чувствую только когда уже совсем до предела дохожу), и после «эксперимента» руки болели примерно так же, как при моем первом в этом мире заплыве. К тому же убедилась, что «управляемая я» вообще не «думает», что-то делая: когда я попробовала «ускориться», заправляя следующий лист бумаги в машинку, печатая последние строки на странице, то оказалось, что в тексте просто пропускаются буквы, которые я обычно печатаю правой рукой. Прикольно получилось — но, понятное дело, продолжать в том же плане смысла не было ни малейшего.
Чтобы не смущать Наталью Тихоновну, я ее посадила в отдельную комнату, надела не нее наушники с микрофоном — и она не видела, что я одновременно с ней машинку терзаю, так что ее не постиг когнитивный диссонанс. А у меня в процессе такой работы (так как минут двадцать я просто «додиктовывала» книжку старушке, сама уже не печатая) возникли новые идеи относительно моего «литературного будущего». То есть я просчитала потенциальные гонорары и пришла к выводу, что это дело все же забрасывать не стоит, но подход к «творчеству» нужно будет несколько изменить. Просто потому, что в СССР озолотиться на литературе мне не грозило…
В СССР заработки писателей вообще никак не коррелировались с качеством книжки и очень мало зависели от тиражей. Существовала забавная мерка размера тиража — «учетная единица» в пятнадцать тысяч экземпляров, и за одну такую «учетную единицу» деньги платились в размере «базовой ставки» за печатный лист. Не за пресловутый авторский, а именно за печатный — так что если книгу печатали большими буквами, то каждая буква оказывалась заметно дороже, а картинки в книге позволяли еще меньше слов писать за те же деньги. Это было хорошо для авторов детских книжек (поскольку гонорары художников считались отдельно), но в целом создавало очень много лазеек для различных махинаций, чем народ активно и пользовался.