А затем, забросив все прочие дела, почти месяц каждый день ездила в эту школу после обеда. Было непросто — и мне было непросто, и самим школьникам, но я видела, что этим доставляю детям огромную радость, так что хотя каждый визит почти что в депрессию меня вгонял, я ехала туда снова и снова. Потому что «почти — не считается», а с эмоциональностью у меня было все хорошо. И без эмоциональности тоже неплохо, так что я совершенно спокойно позвонила товарищу Месяцеву:

— Николай Николаевич, у меня родилась одна неплохая идея.

— Ну ты, Елена, у нас мастер идеи рожать, а от меня что тебе надо?

— Мне надо в четверг пятого ноября час эфирного времени, можно только на второй программе.

— Я тебя не узнаю, что-то запросы у тебя стали скромными сверх меры. Зачем тебе эфир?

— Мне — надо. И надо между прочим, не только мне.

— А поподробнее можно?

— И даже нужно, так что слушайте внимательно…

Выслушав мои объяснения, Николай Николаевич задумался… ненадолго:

— Я понимаю, почему ты так решила, но не уверен, что люди это воспримут правильно. Ты же хочешь…

— Только по Москве и области, и в качестве эксперимента.

— Да меня за такие эксперименты…

— А я вам за это в следующем году дам штук пятьсот цветных телевизионных камер размером с киноаппарат «Кварц».

— Таких не бывает!

— Неправильно вы говорите, правильно говорить «таких раньше ни у кого не было». А я отвечу «не было, так будет», и чуть позже добавлю «вот, держите, пользуйтесь».

— Да я не о том, просто думаю, как тебе не отказать. Дело-то вроде хорошее… Ты запись нам предварительно когда дашь?

— Никакой записи, будет исключительно прямой эфир. Тут очень важно, чтобы все понимали: это не случайность, не выбор нечаянно получившихся вариантов из многих сотен…

— А ты уверена, что у тебя хоть что-то приличное получится?

— Нет, конечно, но нужно, чтобы другие были уверены в том, что получится хоть что-то…

— Я тебя понял… а мне все равно давно уже на пенсию пора. В шесть часов тебя устроит?

Да, у даунов мышечная реакция замедленная, но с чувством ритма у них более чем нормально. И у меня получилось научить их играть незатейливые мелодии, просто там, где требовалось быстро руками по струнам перебирать, они просто ноты брали по очереди. И почти при этом не сбивались, а когда еще и я им помогла…

Пятого ноября по второй программе в восемнадцать-пятнадцать по телевизору показали небольшой, на сорок пять минут, концерт. На котором безумно радующиеся детишки сыграли несколько произведений. Сначала — попроще, затем все более и более сложные, а под конец исполнили самый популярный в народе кусок «Маленькой ночной серенады» Моцарта. И я, честно говоря, не знаю, кто был там более счастлив: сами школьники, их родители, которых в Большой зал консерватории, откуда велась трансляция, набилось под завязку, или учителя этой непростой школы. Вероятно, я там была единственной, кому все это было в целом безразлично. То есть не безразлично, я тоже радовалась тому, что у меня получилось людей хоть немного порадовать — но эмоции мои точно не зашкаливали. Они — и я осознала это только сейчас — после чучелки действительно стали очень слабыми, причем все эмоции. И это меня уже немного беспокоило — хотя и беспокоило тоже так, слабенько.