— Вот именно поэтому… — начала было Зимина.

— Вот именно поэтому трогать головной караван бессмысленно, — закончил я за неё, чего делать, конечно, не следовало. — Он не успеет ни туда, ни обратно. Он успеет только встретить бой на половине дороги — в разобранном виде, без позиций и без общего поля. Подарок атакующей строне, а не резерв.

— Красиво излагаете, Александр Иванович, — хмыкнула Настасья Зимина. — Особенно ту часть, где вашу самодеятельность уже нельзя исправить и потому её следует узаконить.

— Спасибо, Настасья Николаевна. Над формулировками я работал дольше, чем над манёвром.

На флагманском мостике стало тихо. Государь перевёл взгляд куда-то ниже камеры — туда, где у него, судя по отблескам на лице, светилась карта. Смотрел он долго, секунд десять, и никто не решался ему помочь. Зимина стояла неподвижно. Я тоже молчал: когда судья изучает материалы дела, адвокату полезнее всего не существовать.

— Вижу, — произнёс он наконец. — Головной караван действительно уже за планетой. Пятьдесят фортов, строятся в линию. Строятся аккуратно. — Он поднял глаза. — Похвалите от моего имени коменданта, Александр Иванович.

— Передам, ваше величество. Он будет счастлив и не поверит.

— Второй караван на полпути. — Государь помолчал ровно столько, чтобы все поняли: сейчас будет решение, и обсуждению оно не подлежит. — Моё решение. Второй караван разворачивается и возвращается на прежние координаты. Настасья Николаевна, дыры во второй линии закрыть, распоряжение буксирам отдать немедленно.

— Есть, ваше величество. — В голосе Зиминой послышалось удовлетворение пополам с недосказанностью: половина — это всё-таки не «все до единого».

— Головной караван остаётся на месте. — Государь повернул голову ко мне раньше, чем удовлетворение успело смениться протестом. — Форты за планетой, на вас, Александр Иванович.

— Благодарю, ваше вели…

— Я не закончил. — Мальчик положил ладони на подлокотники. — Раз уж наши тылы волнуют вас сильнее всего на свете, вы их и возглавите. Назначаю вас тыловым адмиралом. Должность вводится с этой минуты. Обязанности простые: охранять то, что у нас сзади.

Тишина продержалась полторы секунды. За эти полторы секунды я успел мысленно примерить новое звание, найти его нелепым, обидным и, что хуже всего — точным.

Потом Настасья Николаевна засмеялась. Не усмехнулась, не спрятала улыбку в уголок рта, как делала обычно, засмеялась в голос, от души, чуть запрокинув голову, и смех у неё оказался неожиданно лёгкий, молодой, ничуть не строевой. Где-то за краем кадра сдавленно закашлялся вахтенный, маскируя ровно то же самое. Смеялись не над решением — над словосочетанием. «Тыловой адмирал». В этих двух словах умещается вся космофлотская шкала презрения: тыл на войне уважают примерно так, как в оркестре уважают треугольник: без него нельзя, но желающих на эту партию не сыщешь.