– А соседи? – осторожно продолжила она, следя за его лицом. – Кто-нибудь видел вас дома этой ночью?

– К сожалению, я живу один. – Он развёл руками с обезоруживающей улыбкой. – На свет в моих окнах соседи вряд ли смотрели. Но есть переписка с редактором. Я отправил ему письмо около трёх ночи, как раз об этих материалах. Вам показать?

Каждый ответ Шаховского всегда был безупречен, какой бы глупый или странный вопрос не задала ему Мира. Он отвечал так, словно знал все её вопросы заранее, или отвечал, как человек, который тщательно готовил себе алиби, зная, что оно ему непременно понадобится. И Мире это совершенно не нравилось. Но действовать медленно исподтишка она никогда не умела, и даже не пыталась скрывать или учится этому искусству.

– Почему у вас готов ответ на каждый мой вопрос? Будто вы знали, что я приду утром к вам, и даже знали то, о чём я буду говорить с вами.

Лев мягко рассмеялся и покачал головой с бесконечной терпеливой нежностью, с какой иные смотрят на детей.

– Мира, дорогая моя, вас неделями пугают и убеждают, что вашим друзьям нельзя верить. Разумеется, вам теперь подозрителен даже я со своими скучными файлами и перепиской с редактором. – Он присел перед её креслом на корточки, заглядывая снизу в глаза. – Проверьте всё, что хотите. Задавайте любые вопросы, сходите к соседям. Но потом умоляю, пожалуйста, поспите. Комната в вашем распоряжении. Никто вас здесь не тронет.

Мира смотрела на его лицо, и не могла понять, кого видит перед собой. Невиновного Льва, который любит порядок в документах и довольно эмпатичен и участлив, чтобы разбираться с её проблемами и не выходить из себя. Или всё же идеальную подготовку. Это не Марк должен был бояться ошибки, это она не могла себе её позволить.

Имя, проданное за серебро

У Миры закончились всяческие силы бояться, и она, утратив остатки осторожности, провалилась в сон, настолько глубокий, что иные посчитали бы его смертью.

Лев стоял в дверях и смотрел на неё. Он умел стоять неподвижно веками. Час в дверном проёме был для него меньше, чем вдох.

Из-под пледа выбилась её рука с коротко остриженными ногтями. Точно такая же рука тысячу лет назад стёсывала лишнее с известняка в мастерской у реки. Эти же пальцы в тридцать седьмом году уже двадцатого века возвращали лица фрескам. Он знал линии на этих ладонях дольше, чем нынешние языки знали слово «рука».

Лев осторожно поправил сползший плед, не коснувшись её. Жест получился нежным и искренним. Он до сих пор умел искренне. В этом, если разобраться, и заключался весь ужас.

Шаховской вернулся в гостиную, сел в кресло и позволил себе то, чего не позволял уже очень давно, вспомнить, как всё началось. Не с неё. С него самого.