Мира поблагодарила женщину и вышла на мороз. Набрала побольше воздуха в грудь и резко выдохнула, повторила так ещё два раза. И наконец смогла ясно мыслить. Кто-то забрал единственную книгу, где мог значиться её номер дела. Даты её договора и передача книги на переплёт, о котором ничего не знает заслуженная работница управления, не может быть просто случайностью.

Мира достала из сумки ручку и блокнот, и записала под номером дела одно всего слово: «изъят». После чего поехала в мастерскую, твёрдо решив рассказать об этом Соне. Как-нибудь потом, когда Мира придумает, как рассказать такое, не выглядя сумасшедшей.

День в мастерской, вопреки всему, прошёл продуктивно. Она наконец подступилась к самому сложному – лицу ангела, начала намечать общие пропорции. «Ждать, а не оплакивать» – формулировка звучала просто, а в глине не давалась. Мира перепробовала несколько вариантов наклона головы, разреза и открытости глаз, положения бровей, но результат выходил то слишком скорбным, то безучастным, без той глубины, которую требовал заказ.

К вечеру уже дома, устав от бесплодных попыток, она взялась за домашние дела, отложенные на недели. Помимо стирки, ими стали старые альбомы с набросками в нижнем ящике комода. Мира давно собиралась отсканировать лучшие эскизы для портфолио, которое обещала потенциальному заказчику мемориального комплекса. Да и на личный сайт их было бы неплохо разместить.

«Какой толк от работы, которую никто не видит, кроме комода?»

Первый альбом представлял собой толстую папку времён учёбы Миры в художественном училище с потёртой обложкой и завязочками из ткани,

Мира рассматривала рисунки в ней с особой смесью ностальгии и лёгкого смущения, с какой спустя время мастера своего дела пересматривают ранние работы. «Какой ужас!», «Неужели это я?», «Я всё ещё скульптор?», «Миленько», «Аха-ха, сжечь, чтобы никто не увидел».

Наброски углём, эскизы будущих скульптур, случайные зарисовки людей из кафе, парков и метро. Визуальная летопись прошлых лет. Мира узнавала в рисунках собственный тогда ещё едва формировавшийся почерк линий, меняющийся от неуверенных студенческих штрихов к твёрдой манере последних лет, и вдруг остановилась, задержав пальцы на листе, где карандашным наброском на белой бумаге проступало мужское лицо.

Мира не помнила, чтобы рисовала его. Ни малейшего воспоминания, когда, где, с какой натуры, как это бывало с другими студенческими работами, где о каждой можно было рассказать забавный случай.

Техника исполнения безошибочно указывала на её руку, тут и характерный нажим, узнаваемая штриховка теней, глаза указаны несколькими короткими линиями вместо детальной прорисовки радужки.