Травница. Ткачиха из горного села, о которой Смерть узнал только по свежей земле. Фотограф с набережной. Реставратор под лесами хранилища. Всякий раз – Тень был первым.

Разгадку Смерть нашёл только в двадцатом веке, стоя над обломками строительных лесов, и она была такой простой и такой чудовищной, что он не мог простить себе столетий слепоты.

Обманная свадьба.Союз, вырванный ложью тысячу лет назад, был заключён по всем правилам древнего обряда с клятвой, с кольцами, с печатью. Ложь была в содержании, но не в форме, а обряды не разбирают содержания. Узы, пусть краденые, легли на её душу поверх истинных, и не порвались на переходе, потому что рвутся нити живого, а эта была мертворождённой с самого начала. Мёртвому нечего терять на границе.

Тень не искал её. Ему было незачем. Она была пришита к нему её же украденным «да», и каждое новое рождение отдавалось в этой мёртвой нити, как муха, угодившая в паутину, и своими попытками освободиться, только привлекает и раззадоривает внимание паука.

Разорвать чужую клятву Смерть не мог, ведь клятвы – не его ведомство. Её могла разомкнуть только та, кто дала клятву. Сама вспомнив, поняв и отказавшись, в полной памяти и по свободной воле. То есть сделав ровно то, чего Тень тысячу лет не давал ей сделать.

Круг был совершенным, и Тень зная это, скользил по окружности веков и миров и не боялся ничего.

Почти ничего. Одного он всё-таки боялся. Смерть понял это по тому, с какой скоростью тот убивал, едва память начинала к ней возвращаться. Фотограф с набережной не дожила недели до имени. Реставратор не дожила трёх дней.«Имя, произнесённое любящей, разомкнёт любую печать» , так записали жрецы, и жрецы не ошиблись ни в одном слове: тот, кто сам был когда-то развоплощён именем, лучше всех в мироздании знал цену этого ключа.

Поэтому, когда в конце двадцатого века в промозглом Петербурге, городе разведённых над Невой мостов и вечно серого неба, семилетняя девочка ревела на похоронах прабабки не от страха, а от злости, потому что «бабушку заперли в ящик, а она просила договорить», – Смерть сделал то, чего не делал никогда.

Он не подошёл.

Урок набережной он выучил на сто лет вперёд, его сближение с ней, служило сигналом. Тень следил за Смертью пристальнее, чем за ней, и находил её всякий раз в том числе по нему. Значит, играть предстояло против собственного сердца. Знать, где она растёт, но не приходить. Смотреть издалека, раз в годы, случайной тенью. Не ускорять память. Дать ей вырасти, окрепнуть, встать на ноги в своей одной-единственной жизни, и подойти лишь тогда, когда придётся, когда враг сделает первый ход и прятаться станет дороже, чем открыться.