– Все боятся, – возразил однажды Смерть.

– Все боятся не тебя. – Она вытерла руки о передник и впервые посмотрела прямо туда, где он стоял. Безошибочно, глаза в глаза, хотя видеть его по-прежнему она не могла. – Боятся не успеть. Недолюбить, недоделать, недосказать. Ты просто приходишь, когда счёт ещё не закрыт, бывает совсем не вовремя. Вот на тебя всё и вешают. Несправедливо, по-моему. Ты как гонец, которого бьют за плохую весть.

– Меня никто никогда не жалел.

– Привыкай, – сказала она и вернулась к работе.

Зимой она показала ему эскиз углём, на выскобленной доске были нарисованы две ветви, сплетённые в кольцо. Одна с листьями, другая хвойная.

– Смотри. Живое и вечнозелёное. Одно умеет расти, другое умеет не облетать. По отдельности – это просто ветки. А сплетёшь, и они держат друг друга, и получается то, чему износа нет. Хочу такой узор на что-нибудь важное. Пока не знаю на что.

Смерть смотрел на доску очень долго. В узоре из двух ветвей было сказано о них двоих всё, для чего он за тысячи лет не нашёл слов, – и сказано походя, углём, левой рукой, между двумя заказами.

– На кольца, – серьёзно сказал он.

Она подняла на него глаза, и в мастерской стало очень тихо.

– Ишь ты, – сказала она наконец – точь-в-точь как старый Аймар. – А я думала, у вас там на переходах не делают предложений.

– Не делают, – согласился он. – Я первый. Не знаю, как положено.

– Никак не положено. – Она отложила уголь и вытерла руки о передник, и глаза у неё смеялись и блестели завораживающим чёрным огнём. – Положено же ответить или подумать? Думать я не хочу, уже много думала. Отвечаю, тебе «да». Только узор режу я сама, не доверю такое дело вечности, вечность не чувствует материала. Смерть тем более.

Весной он впервые показался ей, попробовал принять форму, плотную, зримую, тяжёлую, и простоял в ней целый вечер, к концу которого дрожал от усилия, как какой-нибудь несчастный смертный от лихорадки.

Они шли с ней по набережной, и внизу, вдоль воды, зажигались огни.

– Смотри, – сказала она. – Как звёзды просыпаются. Только наоборот.

Смерть посмотрел. Огни как огни, горение жира, работа фитиля, конечный процесс. Он видел миллионы огней.

– Не понимаю, – честно сказал он.

– Ничего. – Она взяла его за руку без всякого страха. И это было первое прикосновение живого человека за всё его существование, и что-то в его груди дрогнуло, в том самом месте, где у смертных должно находиться сердце. – Я буду показывать тебе каждый вечер, пока не поймёшь. У нас впереди много вечеров.

Смерть хотел сказать, что «много», это не про неё. Её смертные нити он видел так же ясно, как чужие, и им был отмерен человеческий срок. Он не сказал. Впервые за тысячи лет он предпочёл правде – вечер.