— Да, Иван Карлович. Рахимов прибыл оттуда.

Корш встал и подошёл к карте железных дорог, висящей на стене.

Её украшали воткнутые тут и там цветные флажки. Я давно привык воспринимать карту как предмет интерьера и не обращал на неё внимания. А сейчас, подойдя, увидел, что Корш смотрит на слово «Самарканд» в правом нижнем углу. Из крохотного кружка, обозначающего город, торчал жёлтый флажок.

— Что означают эти флажки, Иван Карлович? — осторожно спросил я.

— Место возможного столкновения интересов российского государства с другими державами, — помолчав, ответил Корш. — Подчеркну — возможного! Флажок, как видишь, не красный и даже не оранжевый. Но тем не менее.

Иван Карлович потёр подбородок.

— Вот что, Миша. Ты пока это дело оставь, дальше я сам. Узнаю, что сейчас происходит в Самарканде по нашему ведомству. Кто там сейчас у руля, и всё такое прочее. Подчиняются они не мне, а Госуправлению, так что действовать надо будет аккуратно. А ты ступай, занимайся текущими делами. Понадобишься — вызову.

* * *

Под конец дня, когда я уже подумывал сбежать домой, в кабинет заглянул Ловчинский. Вид у него был уставший и несколько нервный.

— Чаем угостишь?

— Конечно. Даже с пирожками.

Володя рухнул на стул, выпил полстакана разом и выдохнул так, будто шёл ко мне из Самарканда пешком.

— Ничего не понимаю, Миш. Вот честно, ни-че-го. Обошёл всех соседей вокруг особняка Калюжных. Никто из них ни одной живой души в доме уже годы не видел. Сторож был — так и тот помер, вроде как. Дом стоит закрытый, глухой, как сундук. Свонкину то ли видели, то ли нет — не поймёшь. Одна баба божится, что девица в белом мимо ходила, другая — что мужик в сером армяке.

Ловчинский взял пирожок и махнул им, как указкой.

— Говорят, что несколько лет назад в особняк вроде как забирались воры. И даже полицию вызывали, потому как оттуда страшные крики доносились. Но городовые весь дом осмотрели, но ни следов, ни тел не нашли.

— Однако.

— Это ещё не всё. Кого удалось разговорить, в один голос твердят, что в дом лучше не заходить и даже не смотреть в его сторону. Дурное, мол, место. Даже дети к нему не подходят и рядом не играют. А уж детей, сам знаешь, никаким «нельзя» от заброшенного дома не отвадишь. И бабка одна мне «по секрету» шепнула: ночью в окнах иногда свет видать. Будто кто-то с фонарём по комнатам ходит.

«Дети, значит, не подходят? — оживился Захребетник. — Как интересно. Дети всякую дичь лучше взрослых ощущают, у них чутьё ещё не забито рассудительностью».

— А полиция что говорит? — спросил я.

— Полиция! — Ловчинский фыркнул. — Околоточный про особняк с трудом вспомнил. Стоит, глазами хлопает: ничего не знаю, ничего не видел, жалоб не поступало. И знаешь, что самое поганое? — Володя поморщился и понизил голос. — Я сам про этот дом чуть не забыл. Иду утром по списку адресов, дошёл до особняка — и вдруг ловлю себя на том, что думаю про обед. Чуть отвлечёшься — и он будто из головы вылетает, как мыло из рук.