Все ясно, с директором Эрмитажа и действительным членом академии наук СССР лучше было не спорить — он был незыблемой глыбой и абсолютной величиной. Во многом благодаря нему эрмитажные ценности сумели спасти вовремя. Уже через несколько дней после начала войны первый эшелон был отправлен из Ленинграда в глубокий тыл. Орбели заранее позаботился о составлении списков экспонатов, нашел упаковочные материалы для всего фонда и лично следил за тем, как происходила погрузка.

Александр взял Орбели под руку и оба неспешно пошли вперед. Академик шел медленно, сильно хромая. Мы шествовали следом на почтительном расстоянии.

Госпиталь в «Астории» жил своей бурной жизнью, ничуть не обращая внимания на то, что было за окнами. По коридорам носились медсестры, целеустремленно шагали врачи, у некоторых номеров толпились пациенты. Охраны, к счастью, я не заметил. Да и попадись она, вряд ли на меня обратили бы особое внимание — я ничем не выделялся среди прочих.

Поднявшись по широкой лестнице на второй этаж, мы добрались до углового номера люкс, двери которого были чуть приоткрыты, а изнутри доносились негромкие мелодичные звуки.

В номере было не протолкнуться — на импровизированный концерт собралось человек тридцать-сорок, все по-уличному одетые — в пальто, куртки, шапки. Кому хватило мест — сидели на стульях и табуретах, остальные толпились за их спинами. Горело несколько свечей. В номере было прохладно. Играла музыка.

Орбели тут же уступили один из стульев, и он, не возражая, тяжело опустился на него, стараясь производить как можно меньше шума.

За пианино сидел худой мужчина лет сорока, на его руках были перчатки с вырезанными пальцами. Его слушали молча, затаив дыхание.

Никогда прежде я не слышал подобного исполнения «Симфонии №5» Бетховена. Тревожность и взлет, опасность и падение. Это был абсолютный восторг, катарсис. Насколько я был далек от классической музыки, но сейчас проникся до глубины души, и потом, когда последние звуки стихли, неистово аплодировал, как и все вокруг.

Пианист встал и поклонился.

— Владимира Владимировича на днях хотят эвакуировать в Москву, — негромко пояснил мне все тот же случайный знакомый, — он сильно истощен, на грани. Но каждый день вечерами он играет для всех нас в этой комнате.

Софроницкий, между тем, начал следующее произведение. Меня осторожно тронули за локоть — Фадеев кивнул на дверь.

Мы вышли в коридор, и он извиняющимся тоном сказал:

— Простите, что отрываю. Понимаю, что редко выпадает счастье услышать маэстро. Но мне необходимо узнать все о той истории… все, что вы знаете и помните…