Через несколько ударов сердца во дворе Кузнечихи не осталось ни одного стоящего на ногах врага. Только мы, тяжело дышащие, залитые кровью и потом, и удивительная ночная тишина. В ней я впервые за ночь услышал далёкое карканье ворона.

Первым заговорил Иван. Он, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, подошёл ко мне и с силой хлопнул по плечу. Он прямо светился мрачным удовлетворением.

— Командир, — выдохнул он, и в этом слове прозвучало боевое признание. — Мы справились.

Ярослава прислонилась к стене избы и медленно сползла на землю. Она вытерла окровавленный клинок о подол плаща. Её рыжие волосы слиплись, лицо было испачкано в грязи и крови, но на губах играла усталая, торжествующая улыбка. Она встретила мой взгляд и коротко кивнула.

Соловьёв же стоял чуть поодаль, опираясь на свой белоснежный лук, который он отказывался отпускать из рук. Его лицо было белым как мел. Вот только не от страха, а от боли, ведь второй рукой он с силой надавливать себе на живот. Из-под его пальцев медленно сочилась и растекалась по разорванному нагруднику кровь.

— Всё… в порядке… — хрипло прошептал он с остекленевшими от шока глазами.

Его ноги тут же подкосились. Он не упал, а медленно, почти церемониально, сел на колени, а затем грузно рухнул на бок в грязь, всё ещё зажимая рану.

Улыбка Ярославы погасла. Иван застыл с широко раскрытыми глазами. Я же рванул к Соловьёву. Неважно, пробил ли его доспех кто-то из бандитов или одна из атак атамана, счёт шёл на мгновения.

Я рухнул на землю рядом с Соловьёвым, отбрасывая в сторону его лук.

— Ярослава, свет! — скомандовал я. — Иван, периметр.

Рыжая встрепенулась и быстро оказалась рядом. Иван, сжимая меч, встал к нам спиной, осторожно вглядываясь в темноту. Рыжая использовала крохи своей ауры и подсветила искажённое болью лицо Соловьёва и алое пятно, растущее на его животе. Я сдвинул ладонь Соловьёва.

Картина была ужасная. Это было не чистое ранение, а рваная рана. Я быстро достал из поясной сумки две склянки с красноватой жидкостью. Первое малое зелье лечения я вылил прямо на рану. Жидкость, коснувшись плоти, зашипела, и Соловьёв застонал и выгнулся.

Но рана прекратила кровоточить, а её края подсохли и сжались.

— Пей, — скомандовал я, поднося вторую склянку к губам Соловьёва.

Он совсем не соображал, но инстинктивно сделал небольшой глоток. Я силой влил в него оставшееся зелье. Его дыхание почти сразу стало глубже и ровнее, цвет лица сменился с мертвенно-бледного на болезненный.

— Кому я говорил про щит… — выдохнул я и покачал головой.

Соловьёв жить будет. Правда, ни о какой транспортировке в ближайшее время не могло быть и речи.