– Что?
– Храбрый. – Кан криво усмехнулся. – Знать, что попадёте в Бездну… И не иметь ничего, что вам дорого. Защищать свой народ. Не жить из-за храма… Я никогда не видел такого.
* * *
– Что ж, кажется, с шахтами мы закончили.
– Только Небо знает, насколько я благодарен вам.
– Брось. – Лин почесал своего волка за ухом и забрался на него. – Напиши хорошие отчёты в столицу, как любят ханьцы. Кстати, о твоём рассказе про бунт… Не делай так больше.
– Как?
– Не используй печати отца. Знаешь, на севере есть поговорка: куда вода – туда и рыба.
– И это значит?..
– Не прокладывай путь тому, чего не хочешь встретить. Что ж, – Лин оглянулся на шахту и улыбнулся, – мне пора. Было бы приятно, если бы и остальные форты поменяли своё отношение к переговорам. Чистого Неба тебе, Цинь Кан.
– И вам, Лин из Хэшэри-хала.
– Запомнил!
– Я быстро учусь. – Кан погладил волка и забрался на свою лошадь. – А нельзя таких выловить? Лошади здесь страдают.
– Можно, но волчата быстро поужинают твоими людьми. И избавь меня от весточек твоего отца в следующий раз, хорошо?
– Договорились.
* * *
В Линьцан и приграничные земли пришла зима. Для Кана это было впервые: настоящий холод, сугробы, через которые приходилось прорывать тропы, бесконечные ночи и вой диких зверей за стенами форта. Но их положение налаживалось, хотя Лоян не отвечал на просьбы об увеличении снабжения, которые следовали из рапорта в рапорт. С каждым днём столица казалась всё дальше и дальше, вместе с лоском и размеренной жизнью, а Кан разрывался между обустройством форта и вновь заработавшими рудниками.
В середине зимы, несмотря на то что перемирие позволяло охотиться рядом с фортом, пришлось окончательно перейти на запасы из кладовой Цзыданя. На следующий год их не хватит, и это действительно беспокоило Кана. Цы-ши принял его холодно, но был приятно изумлён вестью как о смерти Цзыданя, так и о том, что каторжники смогут вернуться к работе.
Иногда приезжал Лин. Кажется, ему было любопытно посмотреть, жив ли Кан, и в такие дни он отправлялся с ним на охоту. Удивительно, но только с Лином Кан мог наконец-то поговорить о чём-то, кроме солдат, форта, провианта и выработки металла. Лин рассказывал о легендах и поверьях Севера и учил зимней охоте, а Кан вспоминал о сказках юга и своём детстве. Впервые в жизни он чувствовал, что ему не нужно никому ничего доказывать и оглядываться на чины и звания. Видимо, это было одной из вещей, за которые Линьцан называли варварским местом, но, видит Небо, Кан не имел ничего против.
Солдаты, заходя на спорные земли, действительно расходились, не проливая крови. Мир выстраивался напряжённо и осторожно, но шло время и к новому порядку привыкали. А внутри форта пересуды о Кане сошли на нет: после бунта никто не хотел быть проклятым или казнённым. Кан требовал субординации и строгого соблюдения правил, но неизменно подавал пример сам. Со временем за глаза его беззлобно стали называть «безумным цзюэ», хотя бы потому что для всех в форте это было в новинку: осторожный лидер, который, казалось, больше делал, чем говорил. Но в эту зиму форт Илао не отчитался ни об одной смерти, на кухне не заканчивалась еда, и все сошлись во мнении, что такое начальство получше прочих.