— Прошу. С вас десять рублей.

— А-а-а… когда забирать фотографии?

— Если заплатите ещё пять рублей, будет готово часа через три. Но я не советую.

— Почему? — удивился Стрельников.

— Видите ли, молодой человек, судя по вашей неугомонности, вы хотите уже сегодня подать документы в милицию. Но только опять же, судя по вашей настойчивости, вы не учли одну маленькую деталь.

— Какую?

— Сегодня суббота.

— И что?

— В субботу паспортный стол работает ровно до двух. А сейчас… — фотограф выразительно посмотрел на часы.

Стрельников засмеялся:

— Без пятнадцати три. Уели.

— Не уел, а поправил, — улыбнулся обладатель жилетки и нарукавников. — Поэтому я сейчас выпишу вам квитанцию, вы придёте сюда с утра в понедельник и спокойно, без ненужной никому суеты получите свой заказ. Такой расклад вас устраивает?

— Устраивает, — кивнул Николай, выкладывая на стойку десятку. — А, кстати, я тут подумал…

— Подумали? — вскинул брови фотограф. — Дайте-ка угадаю… Ага. Вы всё же решили сделать портрет. А может быть, даже несколько. Верно?

— Верно, — опять засмеялся Стрельников. — Вы на удивление проницательны, товарищ фотограф.

— Вы можете называть меня просто Арон Моисеевич.

— А вы меня Николаем.

— Договорились…

На улицу Стрельников вышел минут через сорок.

Ноябрьское солнце робко выглядывало из-за разошедшихся над городом туч, лужи на тротуаре подсохли, и даже остовы деревьев уже не навевали такую тоску, какая бывает в позднюю осень, когда снег на землю ещё не лёг и мокрая грязь, перемешанная с опавшей листвой, прямо и ненавязчиво напоминает спешащим гражданам про неизбежное увядание всего сущего.

В кармане шинели у Николая лежали квитанции. Одна на десять рублей за фото на паспорт, другая на сто тридцать два за портретные снимки. И то, и другое Арон Моисеевич пообещал, кровь и́з носу, сделать к утру понедельника. За первое Николай заплатил полностью, за второе — полсуммы. Оставшуюся половину он был должен отдать в понедельник, и если результат не устроит, ушлый фотограф поклялся всеми своими родными до седьмого колена, что перефотографирует демобилизованного без очереди и совершенно бесплатно, а если и новые фотографии не понравятся, вернёт товарищу Стрельникову всё до копейки.

В нарочитую бескорыстность фотографа-кустаря Николай, конечно, не верил, но в то же время не верил и в то, что снимки окажутся бросовыми. Арон Моисеевич старался, как мог. Вместо допотопного аппарата тридцатых годов установил на штатив новейший «Киев-4» (в фотосалоне в ГУМе тот стоил две тысячи двести целковых, что даже по меркам более поздних времён было довольно дорого), вставил в него новую плёнку и израсходовал всю целиком. И ещё свет ставил то так, то эдак, и просил Николая то встать, то сесть, то как-то голову наклонить и, вообще, вёл себя точь-в-точь, как фотографы из двухтысячных, подрядившиеся изготовить суперпортфолио для супермодели.