Витька рассказывал долго. За это время слушающий его Николай успел принести ещё по парочке беляшей да трижды за чаем ходил.

Его приятель действительно служил в Прикарпатье, водителем грузовика в зенитно-артиллерийском расчёте. Нормально служил. Как все. До октября 56-го. А двадцать четвёртого числа того самого месяца их полк подняли по тревоге и дали приказ выдвигаться в соседнюю Венгрию. Пунктом временной дисклокации части стал город Гёдёллё в двадцати километрах от Будапешта.

— Ты представляешь, Стрельник, отец мой как раз в тех местах погиб в 45-м, а тут получилось, я тоже туда же. И даже какой-то страх появился, а вдруг и меня… того-этого, — признался «Леший». — С кем тогда мама останется? У нас же, как у тебя с тётей Зиной, вообще никого, ни бабок, ни дедок, ни братьёв, ни дядьёв. Десятая вода на киселе, и тех не осталось… Так что на каждый выход на патрулирование я шёл там, как на последний.

— И много их было?

— Кого?

— Да выходов этих.

— Всего-то четыре. И вот на четвёртом-то всё и случилось…

Про события в Венгрии советские люди знали. О них писали в газетах, да и непосредственных очевидцев хватало. Две армии, общевойсковая и механизированная, плюс отдельные части и соединения, задействованные при подавлении мятежа — это вам не комар чихнул. Хотя цензура, конечно, присутствовала, не без этого. Полную же информацию о случившемся в октябре-ноябре 1956-го Николай Иванович получил в девяностых-двухтысячных, когда появилась возможность свободно работать с архивными документами и воспоминаниями-мемуарами как с той стороны, так и с другой. Соответственно, обе его ипостаси, и молодая, и старая, слушая Левашова, знали в подробностях, что и как там происходило в реальности, и с чем и с кем приходилось там сталкиваться нашим военным.

То, что случилось с Витькой, произошло на первом этапе так называемого «восстания», когда советские части ещё не вступали в активные боестолкновения с мятежниками, а лишь помогали Венгерской народной армии «поддерживать порядок на улицах». Ну, по крайней мере, пытались. В первое время им даже огонь на поражение открывать по мятежникам запрещалось. Максимум, стрелять поверх голов или в воздух, задерживать самых активных и доставлять их в комендатуру.

Вот под это самое «первое время» Витька и угодил…

— Никто ведь даже представить не мог, на что эти твари способны! — со злостью рассказывал Левашов. — Они же не то, что наших, они своих не жалели. Что, мать их, творили, фашисты поганые! Что, мать, творили! Гроздьями на деревьях развешивали. Живьём жгли, глаза выцарапывали, уши ножницами отрезали. Нам ещё объясняли, что местных госбезопасников или сочувствующих эти гады по ботинкам определяли. Ну, то есть, любого, у кого носы у ботинок квадратные[1], подозревали, что, мол, они «ракошисты»[2] переодетые. А с нашими, вообще, поступали по подлому. Вот, скажем, идёт бронетранспортёр, а ему под колёса какая-то девка младенца укладывает. Машина, конечно же, останавливается, старший выходит, чтобы ребёнка убрать, а сверху-то мало того, что брони никакой, так ещё и брезентом десантное отделение закрывать заставляли. Типа, чтобы гражданских никого не пугать. Так эти гражданские, пока машина стояла, зажигалками кузов забрасывали. Я таких БТРов, сожжённых со всем экипажем, не раз и не два видал. А ответно стрелять нельзя. Потому что там, типа, мирные, и кто из них провокатор, а кто зевака, сразу и не поймёшь…