– Богиня, скажи хотя бы имя твое – мы станем возносить тебе благодарственные молитвы.

Молитв их я не хотела и не хотела, чтобы имя мое было у них на устах. Я хотела, чтобы они ушли. Хотела войти в море и скрести себя песком, пока не выступит кровь.

Хотела, чтобы явились другие моряки, хотела увидеть вновь, как разрывается их плоть.

У них всегда был вожак. Не самый крупный и не обязательно капитан, но насильничать они начинали именно с его разрешения. Человек с холодным взглядом и сжатой пружиной внутри. Как змея, сказал бы поэт, но змей к тому времени я успела узнать получше. И ничего не имела против честного аспида, который нападает, только если его потревожить, не раньше.

Когда приходили люди, животных своих я больше не прогоняла. Позволяла им разлечься где вздумается – в саду или под столами. Мне нравилось наблюдать, как люди ходят среди них и трясутся, видя, какие они зубастые и противоестественно ручные. Я не притворялась смертной. То и дело сверкала золотистыми глазами. Но это ничего не меняло. Я была женщиной и была одинока – вот и все, что имело значение.

Я расставляла перед ними угощения – мясо и сыр, рыбу и фрукты. Водружала на стол полную до краев бронзовую чашу, самую большую, в ней я смешивала вино со всем остальным. Они жевали и глотали с жадностью, хватали истекающие жиром куски баранины и, запрокинув голову, отправляли прямо в глотки. Они наливали снова и снова, красное плескало на стол, пропитывало их рты. К губам их прилипали частицы ячменя и трав. Чаша пуста, говорили они мне. Наполни ее. На этот раз добавь побольше меда, вино горьковато.

Конечно, отвечала я.

Голод их притуплялся. Они уже осматривались по сторонам. И мраморные полы примечали, и блюда, и изысканную ткань моих одежд. Они ухмылялись. Если я это не боюсь выставлять напоказ, можно себе представить, что спрятано в задних комнатах.

– Хозяйка, – говорил, бывало, вожак, – неужели ты, такая красавица, живешь совсем одна?

– О да, – отвечала я. – Одна-одинешенька.

Он улыбался. Не мог удержаться. Видно было, он ничуть не опасается. Да и с чего бы? Он уже приметил: ни мужской одежды нет на крючке у двери, ни охотничьего лука, ни пастушьего посоха. Никаких признаков братьев, отцов или сыновей, а значит, возмездия не последует. Если б кто-нибудь мной дорожил, не позволил бы жить одной.

– Сожалею, – говорил вожак.

Скрежетала скамья, он поднимался. Остальные смотрели на нас горящими глазами. Ждали: вот сейчас я оцепенею, вздрогну, взмолюсь.

Это мне нравилось больше всего – видеть, как они хмурят брови, силясь понять, почему я не боюсь. Я ощущала свои травы внутри их тел словно ниточки, за которые остается только дернуть. Я смаковала их замешательство и пробуждающийся страх. А потом дергала за ниточки.