Он продолжал предаваться воспоминаниям. Как Телемах впервые откусил хлеба, сказал первое слово, как он любил коз и прятаться под креслами любил, а чтоб его нашли – хихикал. За один только год, думала я, у Одиссея набралось о сыне больше историй, чем у моего отца обо мне за целую вечность.
– Знаю, мать не дает Телемаху меня забыть, но я в его годы уже охотой руководил. Своими руками кабана убил. Надеюсь, хоть чему-то еще сумею его научить, когда вернусь. Хочу оставить в нем след.
Наверняка я утешала его какими-то общими словами. Конечно, ты оставишь след. Всякому мальчику нужен отец, он будет ждать тебя. А сама думала вновь о беспощадности человеческой жизни. Мгновения уходят, даже сейчас, пока мы беседуем. Милого ребенка нет больше. Сын Одиссея растет, созревает, вытачивается в мужчину. Тринадцать лет его жизни Одиссей уже пропустил. А сколько еще?
Мысли мои часто возвращались к этому скромному, внимательному мальчику. Знает ли он, чего ждет отец, думала я, чувствует ли весомость этих надежд? Я представляла, как каждый день стоит он на скалистом берегу, моля о корабле. Истомленный, по вечерам отправляется спать с тихой, затаенной печалью и сворачивается в постели калачиком, как когда-то в колыбели отцовских рук.
Я и сама сложила руки чашечкой во тьме. Я не владела тысячей уловок и неподвижной звездой не была, но впервые ощутила нечто в этом пространстве. Надежду, живое дыхание, способное еще возникнуть между.
Глава семнадцатая
На деревьях набухали первые почки. Море все еще пенилось, но скоро воды его успокоятся, наступит весна и время Одиссею отплывать. Он помчится по волнам, уклоняясь от штормов и могучей Посейдоновой длани, устремив взгляд в сторону дома. И остров мой вновь погрузится в тишину.
Каждую ночь я лежала рядом с ним в лунном свете. И представляла, как скажу ему: еще только один сезон. Только до конца лета – в это время ветры самые благоприятные. Он удивится. Я уловлю едва заметный проблеск разочарования в его глазах. Золотым колдуньям умолять не подобает. Пусть остров просит за меня, пусть говорит его красноречивая красота. С каждым днем все больше сходила изморозь с камней, ширилось цветение. Мы обедали на зеленой траве. Гуляли по нагретому солнцем песку, купались в ярких водах залива. Я уводила его под сень яблони, чтобы он спал, окутанный ее ароматом. Я ковром расстилала перед ним все чудеса Ээи и видела, что он начинает колебаться.
Видели это и его спутники. Тринадцать лет они прожили с ним бок о бок, и хотя его изощренные мысли оказывались по большей части за гранью их понимания, они ощущали перемену, как охотничьи псы чуют настроение хозяина. День ото дня они становились беспокойнее. И при каждом удобном случае говорили громко: “Итака”. Царица Пенелопа. Телемах. Эврилох расхаживал по моим комнатам, сверкая взглядом. Я видела, как он шептался с остальными по углам. Когда я проходила мимо, они замолкали, опускали глаза. По одному, по двое подкрадывались к Одиссею. Я ждала, что он их прогонит, но он лишь глядел задумчиво поверх их плеч в пыльную закатную даль. Лучше бы оставались свиньями, думала я.