Одиссей улыбался, глядя на них, как снисходительный отец, но тем вечером усмехнулся презрительно:
– Против Гектора они все равно что мухи. Только дурак не бежал, увидев его.
– И ты бежал?
– Разумеется. Аякс едва против него устоял, и только Ахиллу под силу было Гектора повергнуть. Я неплохой воин, но свой предел знаю.
Знает, подумала я. Столь многие, закрыв глаза, воображали себя обладающими желанной силой. Но он изучил себя как карту местности, каждую кочку и камень приметил безошибочным, незамутненным взглядом. Скрупулезно оценил свои способности.
– Я встречался с Гектором однажды. В самом начале войны, когда мы еще делали вид, что перемирие возможно. Он сидел рядом со своим отцом Приамом на шатком табурете, а казалось – на троне. Он не блистал как золото. Холеным и безупречным не выглядел. Но был целен, как монолитная мраморная глыба, высеченная из породы. Его жена Андромаха наливала нам вино. Потом мы узнали, что она родила Гектору сына. По имени Астианакт – “владыка города”. Но Гектор называл его Скамандрием – в честь протекавшей близ Трои реки.
Таким тоном он это сказал…
– Что с ним случилось?
– То же, что случается на войне со всеми сыновьями. Ахилл убил Гектора, а после сын Ахилла Пирр, взяв штурмом дворец, размозжил маленькому Астианакту голову. Ужасно это было, как и все, что делал Пирр. Но необходимо. Этот ребенок вырос бы с клинком в сердце. Отомстить за отца – высочайший сыновний долг. Выживи Астианакт, он сплотил бы вокруг себя войско и пришел за нами.
От луны за окном остался лишь осколок. Одиссей молчал, проворачивал думы.
– Удивительно, но эта мысль так утешает. Что если меня убьют, мой сын отправится за море. Разыщет повергнувших меня. И скажет, перед ними представ: “Вы посмели пролить кровь Одиссея, так теперь пришел черед пролиться вашей”.
В комнате воцарилась тишина. Было поздно, совы давно расселись по деревьям.
– Каким он был? Твой сын?
Одиссей потер большой палец у основания – в том месте, куда воткнулось шило.
– Мы назвали его Телемахом – в честь моего стрелкового искусства.
Что означает “далеко сражающийся”.
– Но вот ирония – в первый свой день он кричал так, словно в гуще боя оказался. Женщины все, что знали, перепробовали – и качали его, и носили, и руки пеленали, и палец, обмакнув в вино, давали пососать. Повитуха сказала, что такого неуемного впервые видит. Даже моя старая нянька уши закрывала. На жене лица не было – боялась, с сыном что-то не так. Тогда я велел дать его мне. Поднял перед собой, посмотрел в кричащее личико. И говорю: “Милый сын, ты прав, этот мир безумен, ужасен, и как при виде его не кричать? Но сейчас ты в безопасности, и всем нам нужно поспать. Дашь нам немного покоя?” И он унялся. Затих у меня на руках. А после этого стал самым покладистым ребенком на свете. Всегда улыбался, смеялся, если кто-то останавливался с ним поговорить. Служанки только и думали, как бы лишний раз к нему подойти и ущипнуть за пухлую щечку. “Ах, что за царем он станет однажды! – говорили они. – Ласковым, как западный ветер”.