– И он ее за это не поблагодарил.
– Нет. Он ее отверг и молил богов об освобождении. Наконец боги заставили Калипсо его отпустить.
Некоторое удовлетворение в ее словах мне, кажется, не послышалось.
– Когда явился твой сын, я подумала, что, может, он сын Калипсо. Но потом рассмотрела ткань его плаща. И вспомнила про Дедалов станок.
Удивительно, как много она обо мне знала. Впрочем, я ведь о ней тоже.
– Калипсо перед ним расстилалась, а ты превратила его спутников в свиней. И все же ты ему больше нравилась. Странно, тебе не кажется?
– Нет.
Она почти улыбнулась:
– Согласна.
– Он понятия не имел о ребенке.
– Знаю. Такого он бы от меня не утаил.
А вот это была колкость.
– Мы говорили ночью с твоим сыном, – сказала я.
– В самом деле?
Голос ее будто бы дрогнул.
– Он объяснил, почему вам пришлось покинуть Итаку. Печально было это слышать.
– Твой добрый сын увез нас оттуда. – Глаза ее отыскали Тригонов хвост. – Этот яд как пчелиный – жалит лишь раз? Или как змеиный?
– Может тысячу раз отравить и даже больше. Он неиссякаем. И предназначался, чтобы остановить бога.
– Телегон рассказал, что ты встречалась с самим царем скатов.
– Встречалась.
Она кивнула, самой себе, будто бы в подтверждение.
– Он сказал, ты и многое другое сделала, чтобы его уберечь. Заколдовала остров, и ни один бог, даже олимпиец, не может сюда попасть.
– Боги мертвых могут. Другие – нет.
– Ты счастливая, – сказала Пенелопа, – такую защиту можешь привлечь.
С берега донеслись невнятные возгласы: наши сыновья тащили лодку.
– Неловко просить тебя об этом, но я не взяла с собой черного плаща. Нет ли у тебя подходящего? Надену траур.
Я смотрела на нее, яркую в моем дверном проеме, словно в осеннем небе луна. Она не сводила с меня спокойных серых глаз. Говорят, женщина хрупкое создание, как цветок, как яйцо – словом, все то, что может быть уничтожено минутной небрежностью. Если когда-нибудь я в это и верила, то теперь перестала.
– Нет. Но у меня есть пряжа и станок. Идем.
Глава двадцать вторая
Пальцы ее порхали над перекладинами, оглаживая нити, – так конюх приветствует трофейного коня. Она не задавала вопросов, словно одним лишь прикосновением постигала механизм работы станка. Из окна на руки Пенелопы падал яркий свет, будто желая озарить ее работу. Аккуратно сняв со станка мой незаконченный гобелен, она натянула черную пряжу. Движения точны, ни одного лишнего. Одиссей говорил, она пловчиха, и ее длинные руки и ноги с легкостью сокращали расстояние до цели.
Небо за окном поменялось. Облака висели так низко, что казалось, задевали окна, застучали первые крупные капли дождя. В дверь ворвались Телемах и Телегон – взмокли, перетаскивая лодку. Увидев Пенелопу у станка, Телегон поспешил к ней, на ходу уже громко восхищаясь тонкостью ее работы. Но я смотрела на Телемаха. Лицо его посуровело, он резко отвернулся к окну.