Я бросилась наземь, на грядку. Нащупала моли, вырвала с корнем, затолкала в рот, не отряхнув от земли. Ветер сразу перестал, стих так же внезапно, как начался. Я кашляла, содрогаясь всем телом. Чувствуя привкус пепла и какой-то мерзости на языке. С трудом я поднялась на колени.

– Ты смеешь… Смеешь так со мной обходиться на моем собственном острове? Я дочь титана. Это войной закончится. Мой отец…

– Твой отец это и предложил. Чтобы передать мое пророчество, нужно его нутром воспринять. Тебе вообще-то честь оказана. Ты произвела на свет видение Аполлона.

Слова его звучали гимном. На прекрасном лице отразилось лишь легкое недоумение. Хотелось его расцарапать. Боги и их непостижимые законы. Всегда найдется повод поставить тебя на колени.

– Я ничего не скажу Одиссею.

– Это меня не заботит. Пророчество передано.

Он исчез. Я приникла лбом к морщинистому стволу оливы. Грудь моя вздымалась. Меня трясло от возмущения и обиды. Когда наконец я усвою урок? Каждое мгновение моего покоя – обман, ведь оно наступает лишь по воле богов. Чего бы я ни делала и сколько б ни жила, они всегда смогут спуститься сюда, если вздумается, и поступить со мной как угодно.

Небо не посинело еще. Одиссей по-прежнему спал. Я разбудила его, отвела в зал. О пророчестве ничего не сказала. Он ел, а я смотрела на него, ощупывая собственную злость, как пробуют пальцем острие ножа. Нельзя было дать ей притупиться, я ведь знала, что произойдет дальше. В видении он вернулся на Итаку. Остатки моих слабых надежд умерли.

Я выставила лучшие кушанья, откупорила самое старое вино. Но все казалось безвкусным. Он был задумчив. Весь день то и дело оборачивался к окну, будто ждал кого-то. Мы любезно беседовали, но я видела: он ждет, когда спутники его доедят и отправятся спать. Наконец голоса их смолкли во сне, и Одиссей преклонил колени:

– Богиня!

Прежде он так меня не называл, и я все поняла. Теперь и вправду поняла. Может, ему тоже явился какой-нибудь бог. Может, приснилась Пенелопа. Нашей идиллии пришел конец. Опустив голову, я разглядывала его волосы, перевитые сединой. Он стоял, выпрямив плечи, устремив взгляд в пол. Я ощутила глухую ярость. Хоть бы в глаза мне смотрел.

– Что такое, смертный? – спросила я громко.

Мои львы встрепенулись.

– Пора ехать. Я слишком задержался. Люди мои в нетерпении.

– Так езжай. Ты здесь гость, а не узник.

Тут он наконец взглянул на меня:

– Я знаю, госпожа. И безмерно тебе благодарен.

Глаза его были темны и теплы, как летняя земля. Слова – просты. Он говорил безыскусно, и в этом, разумеется, тоже заключалось искусство. Одиссей всегда знал, как предстать в самом выгодном свете. Я сказала, почти мстительно: