Мы отнесли тело на кровать, завернули в простыню. Я дала им припасы в дорогу, овцу и барана для обряда. Корабль был уже готов, люди Одиссея давно его оснастили. И теперь, загрузив, столкнули на воду. Холодное море пенилось, брызги туманили воздух. Им придется сражаться за каждую милю, и к вечеру плечи их будут как тугие узлы. Мне бы дать им мазь на этот случай. Да поздно.

Я смотрела, как корабль с трудом перевалил за горизонт, потом вернулась в дом, развернула тело Эльпенора. Трупы я видела лишь однажды – те, что лежали изуродованными у меня на полу и людей ничем не напоминали. Я притронулась к его груди. Она была тверда и холодна. Я слышала, что смерть делает лица моложе, но Эльпенор часто смеялся, и теперь, без искры жизни, лицо его обмякло и сморщилось. Я омыла его, натерла маслами – аккуратно, словно он до сих пор мог чувствовать мои прикосновения. И все это время пела – с песней душе его будет не так одиноко ждать переправы через великую реку в подземный мир. Затем я вновь завернула его в саван, произнесла заклятие, предотвращающее тлен, вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.

Листья на деревьях в саду, еще совсем свежие, поблескивали как клинки. Я разрыхлила пальцами землю. Подступает влажное лето, и скоро нужно подвязывать лозу. В прошлом году мне помогал Одиссей. Я тронула эту мысль будто синяк, проверяя, больно ли. Когда он уедет совсем, уподоблюсь ли я Ахиллу, оплакивавшему Патрокла, своего утраченного возлюбленного? Я попыталась вообразить, как бегаю взад-вперед по берегу, рву на себе волосы, бережно храню обрывок старого Одиссеева хитона. Кричу, что погибла часть моей души.

Я не могла такого представить. И, понимая это, испытывала боль иного рода. Но может, так суждено. В преданиях боги и смертные всегда расстаются скоро.

Ту ночь я провела на кухне, резала аконит. Одиссей уже, наверное, встретился с мертвыми. Когда он уходил, я сунула склянку ему в руку и попросила привезти мне крови из ямы, что он выроет. Тени напитают ее своим холодом, и мне хотелось ощутить их дух – потусторонний, пепельный. Теперь я жалела об этой просьбе. Так могли бы поступить Перс или Ээт, в чьих жилах лишь чародейство, но нет тепла.

Я работала тщательно, пальцы мои действовали безошибочно, чуткие ко всем ощущениям. Травы глядели на меня с полок. Ряды самых разных образцов, чью силу я собирала собственноручно. Мне нравилось видеть их в чашах и пузырьках: шалфей и роза, конская мята, цикорий, дикий лавр, моли, закупоренный в стекле. И наконец, так и оставшийся лежать в коробочке из кедра сильфий, перетертый с полынью, – зелье, которое я принимала каждый месяц с тех пор, как впервые легла с Гермесом. Каждый месяц, кроме последнего.