– И ты тоже.

– Себя я доброй не считаю.

– Однако ты любила его. Невзирая на все это.

Говорил он с вызовом. И я поняла, что тщательно подбираю слова.

– Худших его проявлений я не видела. Он и в лучшем настроении был непростым человеком. Но я тогда нуждалась в друге, и Одиссей им стал.

– Странно слышать, что богине нужны друзья.

– Они нужны всякому, кто в своем уме.

– Взамен он больше получил, не сомневаюсь.

– Я превратила его спутников в свиней.

Телемах не улыбнулся. Он как выпущенная стрела шел по дуге к своей цели.

– Столько богов, столько смертных ему помогали. Все о его хитрости говорят. А он умел брать у других, и в этом заключался его настоящий талант.

– Многие радовались бы, обладай они таким даром.

– Не я. – Он отставил кубок. – Не стану больше утомлять тебя, госпожа Цирцея. Благодарю за правдивый рассказ. Нечасто ради меня так стараются.

Я не ответила. Отчего-то озноб пробрал, и волосы на затылке встали дыбом.

– Зачем вы здесь?

Он заморгал:

– Я же сказал: нам пришлось покинуть Итаку.

– Да. Но почему вы отправились сюда?

Он говорил медленно, как пробуждающийся ото сна:

– Кажется, это мать предложила.

– Почему?

Краска прилила к его щекам.

– Как я уже сказал, мне она своих тайн не доверяет.

Никто не может предположить, чем занята моя мать, пока дело не будет сделано.

Он повернулся и исчез во тьме коридора. Чуть позже я услышала, как дверь его комнаты тихо затворилась.

Будто уличный холод, прорвавшись сквозь щели в стенах, приморозил меня к креслу. Какая же я дура. Надо было тогда еще, в самый первый день, взять ее за грудки над пропастью и вытрясти правду. Теперь я вспомнила, как она осторожно интересовалась моим заклинанием, останавливающим богов.Даже олимпийцев .

Я не пошла к ее комнате, не сорвала дверь с петель. Я распалялась стоя у окна. Подоконник скрипел под моими пальцами. До рассвета оставалось еще несколько часов, но что мне часы? Я наблюдала, как меркнут звезды и остров, травинка за травинкой, выплывает из тьмы. А потом воздух опять переменился, застлалось небо. Снова шторм. Ветви кипарисов засвистели на ветру.

Я слышала, как они проснулись. Сначала мой сын, затем Пенелопа и, наконец, Телемах, поздно отправившийся спать. Один за другим они выходили в зал и, увидев меня у окна, замирали, я это чувствовала, как кролики, заметившие соколиную тень. Стол был пуст, завтрак не накрыт. Телегон поспешил в кухню, загремел посудой. Приятно было ощущать спиной их немые взгляды. Сын потчевал Пенелопу с Телемахом, самым что ни на есть извиняющимся тоном. И наверняка красноречиво на них посматривал: прошу, мол, прощения за мать. Бывает с ней такое.