— Ну что, — сказал Дан, откинувшись на спинку стула. — Раз уж мы в Риме, надо отдать городу должное. Потому что Рим — это вообще отдельное явление. Это не просто город. Это человек, который прожил три тысячи лет, все видел, всех пережил, временами сам себя доводил до безумия, но всё равно каждое утро умывается, надевает приличный камень и выходит к людям.

— Начинается лекция, — пробормотала Маша, устраиваясь поудобнее.

— Нет, — сказал Дан. — Это не лекция. Это дружеский инструктаж перед встречей с вечностью.

Он говорил легко, с улыбкой, но как всегда — так, что слушали все.

Он вспомнил и про легенду о Ромуле с Ремом, которых, если верить красивой версии, выкормила волчица. Сказал, что у города, которого в кормилицах волчица, характер другим быть и не мог — дерзкий, зубастый и с претензией на весь мир. Потом повел историю дальше: республика, сенат, легионы, дороги, право, порядок, борьба за власть, заговоры, победы, роскошь, разврат, гении и идиоты в одном флаконе.

— Римляне были очень талантливые люди, — заметил он. — Они умели строить дороги, по которым удобно идти побеждать соседей. Умели делать законы так, чтобы потом полмира на них училось. Умели устраивать зрелища, чтобы народ чувствовал, что империя не зря ест. И, конечно, умели так драться за власть, что любой современный кабинетный интриган рядом с ними — просто мальчик с тетрадкой.

Капитан хмыкнул в кружку.

— А потом, — продолжал Дан, — они стали такими большими, что начали падать под собственным весом. Такое тоже бывает. Империя распухает, внутри жадность, снаружи враги, сверху дурь, снизу усталость. И всё. Западная часть — до свидания. Восточная ещё держится, но это уже другая история.

— А дальше папы римские? — спросила Оля.

— А дальше Рим сделал то, что умеют только по-настоящему великие. Он сменил роль и не умер. Был столицей империи — стал столицей церкви. И опять толпы, паломники, деньги, политика, амбиции, художники, войны, дворцы, заговоры, святые и не очень святые люди. Потом Ренессанс, потом барокко, потом все опять друг с другом поссорились, помирились, передрались, пережили Наполеона, пережили объединение Италии, пережили двадцатый век… И сейчас Рим сидит, пьет свой утренний кофе и делает вид, что ему вообще неинтересно, кто тут временно великий.

— Наглый город, — сказала Наташа.

— Очень, — кивнул Дан. — Но по делу. Он имеет право. Тут камни старше многих государств. Тут можно завернуть за угол и упереться в историю так, как будто она вышла покурить. И при этом тут живут обычные люди, ругаются из-за парковки, спорят о футболе, сушат белье и едят так, будто Бог специально создал помидоры ради Италии.