Когда я отходил, до меня донесся его голос, тихий и ровный, обращенный к кому-то из своих: «…интересно, сколько он продержится». Фраза не была явно предназначена мне, она тоже была частью спектакля, репликой в сторону. А я даже не обернулся.

Поворот лестницы вел вниз, в полуподвальный этаж, где, как я понял, находилась лаборатория материаловедения и где должен был читать свою вводную лекцию профессор Вольский.

Я вошел уже последним. Аудитория была много меньше, чем у Грубера, и устроена иначе: не ряды парт, а амфитеатр, опускающийся к демонстрационному столу. Стол был пуст, если не считать лежавшего на нем предмета, прикрытого куском толстого брезента.

Людей было немного, человек тридцать, не больше. Я бегло окинул взглядом: «мраморная» отличница (или фанатичка) сидела в первом ряду, ее поза была такой же собранной, как и прежде. Паренек с чернильными пальцами ютился сбоку, сжимая в руках толстую тетрадь. Были и другие лица, одни смотрели с интересом, другие со скукой. Но точно не было свиты Меньшикова, равно как и его самого.

Тишина в аудитории была иной: не сонной, а напряженной, будто все ждали не начала лекции, а какого-то события.

И оно произошло.

Дверь в дальнем углу, ведущая, видимо, в лабораторию, открылась беззвучно, и в аудиторию вошел человек.

Очевидно, это и был тот самый Вольский.

Ему должно было быть лет пятьдесят, но выглядел он всего на сорок. Высокий, сухопарый, в простом темном пиджаке, но сшитом из хорошего сукна. Его лицо было продолговатым, с резкими скулами и глубокими морщинами у рта, но не от смеха, а, скорее, от привычки плотно сжимать губы. Волосы, темные с проседью, были коротко острижены. Но главное — глаза. Светло-серые, почти прозрачные, они смотрели не на студентов, а сквозь них, будто оценивая не их лица, а структуру материала, из которого они состоят.

Он не поздоровался, не представился, не сел за стол. Напротив, быстрым шагом он прошёл к демонстрационному столу, остановился прямо перед ним и, наконец, поднял взгляд на аудиторию. Его взгляд скользнул по рядам, и, на мгновение, задержался на мне. Чуть дольше, чем на других.

— Материаловедение, — его голос был низким, ровным, без явной эмоциональной окраски, но он заполнил собой всю аудиторию, — это не дисциплина о формулах в учебниках. Это дисциплина о причинах катастроф, о том, почему вещи, которые должны служить веками, разрываются на части за секунду.

Он сделал паузу, дав этим словам повиснуть в воздухе. Потом резким, отрывистым движением сорвал брезент с предмета на столе.

Там лежала не деталь, не образец. Там был повреждённый кусок рельса, довольно массивный его кусок, чёрный, покрытый окалиной и ржавчиной, с зияющим разрывом, похожим на рану.