Я резко схватил лампу, и поднёс её ближе. Тьма, словно испугавшись её извечного врага, попятилась вглубь, и я заметил начало узкой лестницы, сложенной из грубого камня и уходящей вниз, в непроглядную тьму. Ступени были неровные, потёртые от сотен спусков и подъёмов по ним. И, что удивительно, но в тоже время ожидаемо, они были сухими.

Я и Таня переглянулись. В её широко раскрытых глазах плескалась целая буря эмоций: животный, первобытный страх перед этой чернотой, что зияла, как пасть; дикое, почти ликующее торжество — она всё же была права, мы нашли; и глубокая, щемящая тревога за то, что ждёт внизу. В моих же глазах, я знал, не было ни ликования, ни страха, только холодный и трезвый расчёт.

— Вот она, — сказал я тихо, и мой голос в новоявленном проёме прозвучал глухо, отчуждённо, будто доносился из колодца. — Настоящая лаборатория алхимика. А старик-то не шибко доверял своим близким. Как я его понимаю.

Последняя фраза сорвалась с губ нечаянно. В ней было не только уважение к изобретательности предка, но и горькое, личное признание. Я понимал его слишком хорошо. Его одиночество человека, кто хранит знание, не предназначенное для других. Паранойю, заставляющую строить такие тайники. И желание защитить своё дело от всех, даже от своей же семьи.

Я медленно зашагал вниз по ступенькам, покрытым вековой пылью.

Воздух с каждым шагом вниз менялся, и дышать становилось труднее, но не от нехватки воздуха, а от его качества. Он был густым, насыщенным запахами, которые десятилетиями вызревали в этой каменной утробе. Запах старого камня, глины и… того самого химического шлейфа, который теперь раскрывался новыми нотами. Это был запах законсервированного процесса, замершей, но не умершей алхимии.

Я шёл первым, вжимаясь плечом в холодную, шершавую стену, проверяя каждую ступеньку прежде, чем перенести на неё весь вес. Лампа в моей вытянутой руке дрожала, отбрасывая на стены сумасшедшие, прыгающие тени. Я чувствовал за спиной Таню. Не видел, а именно чувствовал. Она следовала вплотную, цепляясь холодными, цепкими пальцами за воротник моего пиджака. Её дыхание было частым, поверхностным, которое она безуспешно пыталась заглушить.

Адреналин, который наверху был острым и бодрил, теперь будто гудел в крови. Он уже не придавал сил, а словно наоборот, выжигал их остатки. Каждый звук воспринимался с преувеличенной громкостью: скрип моей подошвы по ступеням, сдавленный всхлип Тани, собственное сердце, отбивающее тяжёлые удары где-то в основании горла.

— Спускайся, только аккуратнее, смотри на ступени, — бросил я через плечо. Мой голос в каменном мешке прозвучал глухо, лишившись всех привычных тембров, будто это говорил не я, а само подземелье, используя мои голосовые связки.