Я встал, чувствуя на себе десятки глаз: любопытных, насмешливых, сонных. Подходя к доске, я мельком увидел на ней классическую учебную схему. Рука, будто сама собой, потянулась к мелу. Моментально набросал расчёты: цифры складывались легко и быстро, будто я не решал, а вспоминал верный ответ. Мел скрипел, выводя, пусть и не идеальные, как у профессора, но всё одно аккуратные, цифры.

Когда я закончил и отступил на шаг, аудитория замерла. Профессор Жуковский подошёл вплотную к доске, его густые седые брови медленно поползли вверх, образуя глубокие складки на лбу. Он долго молчал, изучая моё творение.

— Это… что за метод? — наконец спросил он, обернувшись ко мне. В его голосе уже не было раздражения, только научное любопытство и немного иронии.

— Метод поиска от простого, — ответил я, все ещё мысленно находясь между доской с записями и своим големом на чертеже. — Зачем считать сложное, если можно увидеть суть и перераспределить усилие? Итог-то тот же.

— Но такого нет в программе, — с нажимом произнёс Жуковский, одарив меня испытующим взглядом.

— Зато это есть на практике, — парировал я, и уголок рта незаметно дёрнулся. — Результат можно проверить.

Он снова повернулся к доске, будто разговаривая с ней, а не со мной. Прошло ещё полминуты томительного молчания.

— Любопытно, — пробормотал он наконец. — Примитивно, конечно, до безобразия. Но… в основе своей верно. — Он снял очки, протёр их платком и посмотрел на меня уже другим взглядом. — Откуда такие идеи, господин Данилов?

— Читаю, — соврал я, пожимая плечами. — Иногда не совсем то, что задано.

Он кивнул, ничего не сказав, и махнул рукой, отпуская меня. Я развернулся, чтобы вернуться обратно на свою галерку сквозь строй взглядов: одних восхищенно-недоумевающих, других откровенно враждебных.

Профессор, уже вернувшись к кафедре, бросил тихо, так что слова долетели только до меня:

— Рад вашему интересу. Но на лекции, молодой человек, следует все-таки не только присутствовать. Иногда полезно и слушать.

Я стал подниматься на своё место, а вокруг уже шептались, и чей-то тяжелый, недобрый взгляд буквально прожигал мне спину. Да, определённо, я начинал кого-то заводить. И, кажется, не только друзей.

После лекции я направился к другому корпусу, срезав через внутренний двор, выбрав самый короткий путь. Здесь была вечная тень, воздух всегда пах сырой землёй и табаком. Я уже почти было вышел к нужной арке, когда уловил звуки, такие неожиданные здесь: сдавленный стон, приглушённый удар и грубый, хрипловатый смех.

Инстинкты заставили меня на какое-то мгновение замереть в тени арочного прохода. Во дворе, у глухой стены сарая для инвентаря, трое студиозусов окружили одного. Его я узнал сразу: это был нескладный, очкастый Веня. Его прижимали к стене трое. Двое из них крепкие, с бычьими шеями, типичные «исполнители» из окружения Меньшикова. А третий, тощий, с острым, как бритва, лицом и быстрыми глазами, был заводилой у них. Шестёрка Аркаши, я видел его раньше, и слыл он у них идейным вдохновителем каждой мелкой пакости.