Борис Петрович кивнул одному из стариков. Тот моментально исчез за станками и, буквально через минуту вернулся, ведя за собой человека.

Люба оказался мужиком лет сорока, с лицом, которое хочется назвать «детским», в промасленным фартуке, и с испуганным взглядом. Он уже понял, что что-то не так. Когда человека вот так ведут, не говоря ни слова, любой почует недоброе.

Он шёл, и я видел, как дрожат его руки. Он прятал их, сжимал в кулаки, но дрожь скрыть так и не мог. Люба знал, что сейчас будет разнос, но, не понимая причины, готовился к самому худшему. Он даже не смотрел на станки, только в пол, будто хотел провалиться сквозь землю прямо здесь, в механическом цеху.

— Люба, — Борис Петрович шагнул к нему, — ты масло сегодня заливал?

— Так точно, Борис Петрович, — голос у Любы оказался достаточно высоким, неожиданным для такой массивной фигуры. — С утра, как у меня в журнале было написано.

— Откуда брал?

— Из бочки, что в подсобке, я всегда оттуда беру.

— Всегда, — медленно повторил за ним Борис Петрович. — А сегодня бочка была какая, старая или новая?

Люба замер, а я медленно подошёл к нему. Он был выше меня почти на две головы, но смотрел он почему-то будто снизу вверх.

— Люба, — тихо сказал я, — ты хороший смазчик?

Он моргнул, явно не ожидая подобного вопроса.

— Десять лет, барин, без одного нарекания.

— Верю, — я кивнул, стараясь успокоить его. — Поэтому подумай хорошенько и вспомни: ты сегодня открывал новую бочку?

Тишина повисла такая, что было слышно, как где-то в углу капает вода из прохудившейся трубы. Кап… кап… кап… И каждый удар капли отдавался на лице Любы новой судорогой.

Секунда. Другая. В глазах Любы что-то мелькнуло: сначала непонимание, потом осознание, и, наконец, ужас. Такой ужас бывает у людей, которые вдруг понимают что-то очень неприятное.

— Новую… — медленно, будто через силу произнёс он. — Так новая же с утра стояла. Я ещё подумал, Степан привёз, складской наш. Он всегда привозит, когда старая кончается. Вот только…

— Что только? — переспросил я.

— Бочка была новая, да крышка вскрытая, — заикаясь, выдавил из себя Люба, — но решил, раз открыта, значит, так и надо.

— А Степан сегодня был? — решил уточнить Борис Петрович.

— Был, — Люба уже побелел. Под слоем масла и копоти на лице проступила мертвенная бледность, и я даже испугался, что ему станет плохо, так резко кровь отхлынула от лица. — Заходил, спросил, как дела. Я ещё с ним парой слов перекинулся.

— А что по бочке-то? — нарочито невинным голосом спросил Кузьмич.

— А что с ней? — Люба от испуга стремительно тупел. — Да я много лет Степана знаю! Вот такой мужик, вместе начинали! Он крёстный моего младшего!