И чуть было не отдёрнул руку.

Внутри всё было словно «пожёвано». Именно так: не сломано, не разбито, а именно пережёвано, будто кто-то крохотными невидимыми челюстями прошёл по каждой шестерёнке, каждому валу, каждому подшипнику. Везде были многочисленные микроскопические следы деформации. Словно детали работали на сухую, тёрлись друг о друга без капли смазки, пока их не заклинило.

Я перешёл к следующему станку. Та же самая картина, к третьему — аналогично. Везде, во всех механизмах, была одна и та же болезнь: металл будто старел на глазах, терял структуру, крошился. Но это невозможно! Станки, хоть и были далеко не новыми, но я сам проверял их буквально несколько дней назад, и состояние там было более чем рабочим.

— Металл… пережевало, — задумчиво произнёс я вслух, даже сам не заметив этого.

Кузьмич после моих слов перекрестился, а кто-то из его коллег-ветеранов выругался матом.

Я, скорее для очистки совести, снова пошёл вдоль линии станков: касался, слушал, и всё одно, везде было одно и то же. Следы трения, микротрещины, усталость металла, которой просто не могло быть. И везде, где только было возможно, выдавлена смазка. Она пахла гарью, хотя нагрелась только слегка. Это невозможно, но факт.

Я остановился у последнего станка. Провёл пальцем по маслу, которое сочилось из-под прокладки. Поднёс к лицу, прикрыл глаза. Моё эфирное восприятие работало, оказывается, и на жидкостях, благо, масло не вода, структура плотнее, содержит включения. Стоп, включения?

Я увидел это почти физически: тонкие, как паутинка, нити чужеродной энергии, вплетённые в масло. Они пульсировали, жили своей жизнью, и там, где они касались металла, структура железа менялась, слабела, теряла прочность. Это было похоже на болезнь, быструю, заразную, и смертельную для механизмов.

И ещё одна деталь: эти нити отдалённо напоминали те, что я почувствовал от кристалла Вольского. Не идентично, конечно, но очень близко. Будто кто-то использовал похожую природу воздействия, но уже для другого, для разрушения.

Я открыл глаза.

— Смазка, — сказал я. — Кто её заливал?

Борис Петрович нахмурился:

— Смазчик Люба. Он лет десять, почитай, у нас работает. Надёжный, как этот станок. — Он тут же осёкся, осознав, что это не лучшее сравнение в подобной ситуации.

— Люба? — переспросил я, вскинув брови. — Он?

— Ну, матушка его при рождении Любомиром назвала, но… — Борис Петрович развёл руками, — не прижилось, как видишь. А что такое? О чём ты подумал?

Я посмотрел сначала на него, потом на масло на своих пальцах.

— Не думаю, Борис Петрович, тут и думать не надо. Я знаю наверняка. Позовите его, — произнёс я.