— Вы хотите сказать, — загундосил в нос представитель французской прессы.

— Я сказал ровно то, што сказал, — отрезал Владимир Алексеевич, — идёт следствие, и мы выясняем детали.

— Могу только констатировать, — повысил он голос, перекрикивая представителей четвёртой власти, — што ситуация в Совете Дурбана выглядит уже не рядовым противостоянием политический сил, и даже не уголовщиной, а прямым предательством!

— Вы обвиняете кого-то конкретного⁈ — возбудился француз, распихивая локтями коллег и пролезая вперёд.

— … рассказать нам детали покушения⁈ — янки из «Нью-Йорк Таймс», не выпускающий сигару изо рта.

… и разом, почти два десятка репортёров, перекрикивая друг-друга… Сильно, до тошноты, начала болеть голова и потемнело в глазах.

" — Пилюлькин, блять, — вяло отозвался в сознании Второй-Я, — да и сам хорош!"

— Господа! Господа! — прошу вас соблюдать тишину, находясь у постели раненого, вызверился Адольф Иванович, бесцеремонно выпихивая репортёрскую братию.

— Пройдёмте в гостиную! — скомандовал Владимир Алексеевич, и вся эта гомонящая толпа, пахнущая табаком, одеколоном, вежателем, несвежим бельём и застарелым потом, вывалилась из моей спальни.

— Шакалы пера! — выдавил сквозь зубы Санька, закрывая за ними дверь, — Всё-таки не надо было…

— Надо! — перебил я начинающееся Санькино самоедство, — Ты всё сделал правильно, брат!

Дёрнув плечами, он остался при своём, не став спорить со мной.

— Расскажи што-нибудь, — попросил я брата, прикрыв глаза. Фармацея «Пилюлькина», наложившись на тепловой удар, ранение и стресс, сказалась на самочувствии не в лучшую сторону. Муторное ощущение, схожее с качкой и сотрясением мозга разом.

— Што рассказать-то? — не понял он.

— Хоть што… — не открываю глаз.

— А-а… — дошло наконец, что я просто хочу заснуть слушая знакомый голос, — давай я тебе Наденькины рассказы из новых почитаю! Где… а, вот! Сэр Хвост Трубой, пребывая в изрядно расстроенных чувствах…

К утру я малость отошёл, и милейший Адольф Карлович, проверив зрачки, рефлексы, наполнение пульса и чистоту раны, счёл моё состояние сносным, допустив короткие посещения.

— Я, Егор Кузьмич, в соседней спальне поселился, с вашего позволения, — уведомил он меня, — Моя фармакология была рассчитана на тепловой удар, а огнестрельное ранение вышло явно лишним. Ночью к вам несколько раз заходил, а с полуночи до четырёх утра неотлучно, да-с! Очень уж у вас пульс нехороший был, да и другие признаки, да-с! Даже удивительно, что так быстро на поправку пошли. Надеюсь, это не временное облегчение.

— Я… — он широко зевнул, прикрыв ладонью рот, — пойду, с вашего позволения! Прилягу у себя в комнате.