Выдохнув, он снова налил себе местного вина и подвинул греку бутылку.

— Так-то… — отпив чуть, продолжил иудей с усмешечкой, — наши-то, одесские, всё больше семейные, и как люди умные, чуть не в большинстве решили осесть в Дурбане. Так што… не в большинстве мы, совсем не. Если в мужчинах брать, то у европейцев перевес, и не самый слабый. Благо, у них единства нет, а так…

— … в Семэна Васильевича два раза уже стреляли, понимаешь? Даром што шериф всея Иудеи!

— Вот так-так… — откинулся Коста на спинку стула, — и ты молчал? И Семэн?

— Как-то стыдно было, — Хаим не поднимал глаза, — вроде как не справляемся.

— Боевые отряды? — деловито уточнил грек.

— Ну… так, — пожал плечами иудей, — если как бойцы, то не очень, а если как террористы, то каждый второй.

— А т ж Бога душу… — заругался Коста зло, выплёвывая слова и чернея лицом, — дебилы, блять! Вы! И не смотри так! Подумать не могли, шо те же Ротшильды могут иметь в Иудее свой козырный интерес⁈ И Фима, поц на премьерстве, расхорош! Шо мы, не помогли бы по старой памяти⁈ А то тухес какой-то, ей Богу! Делали войну однилюди, а их потом в сторонку отодвигать? Хуй там!

— В общем, так… — могучая рука грека легла на папку, — будет ли помощь лично тибе, я пока не знаю! Не вскидывайся! А вот этих, гиен европейских, мы точно укоротим!

Переведя взгляд на стоящие в углу простецкие ходики с кукушкой, Коста осёкся.

— Заболтался… — он встал, подхватывая со стола фуражку и отбирая у Хаима обгрызенную галету, — пока искал, пока то-сё… Егорка в Кнессете выступать будет — пошли, а то опоздаем!

— … неделю как прибыл Егор, — на ходу рассказывал Коста поспешая за старым другом по извилистым переходам, — ну сходу — дела, дела, дела… Говорит — разделается с самыми наипервейшими, и смоется далеко и надолго, в сине-море-окиян! И ругается стихами! Из Парижу сбёг, потому как забодали, а здесь он в два раза забоданней.

В Кнессете, рассчитанном на сто двадцать человек, толпилось как минимум двести и ещё немножечко. Депутаты, члены правительства разных рангов, авторитетные политики, представители общин, раввины, наиболее уважаемые дельцы, военные и репортёры, и разумеется — случайный люд.

Вся эта уважаемая публика беседовала, местами галдела, а местами и вовсе — норовила перейти на личности, вплоть до хватания за грудки.

Впрочем, она и обстановка — ни разу не парламентская, а так — сарайчик больших размеров. Сараище.

Только что окна большие, через которые заглядывают любопытные, да ряды кресел и невысокая сцена с президиумом и трибуной. Отделка самая простая — штукатурка с синькой, да развешены невпопад фотографии с примерами героизма времён прошедшей войны, и портреты государственных деятелей Иудеи, чтоб не путался народ. Пахнет штукатуркой, пылью, потом, табаком и алкоголем, едой и больными зубами, одеколоном и ваксой.